Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 37

– Но зачем же они смешивают в одной упаковке печенье с разных фабрик?

– Все очень просто, – ответила девушка. – Если бы только кто-то заподозрил, что одна фабрика печет более вкусные «ореосы», чем другая, то магазины стали бы возвращать поставщикам коробки с печеньем. Да что там коробки – целые партии, целые грузовики. Поэтому их и перемешивают, так что, покупая коробку, вы наверняка получите какую-то часть хорошего печенья.

– То есть они свозят печенье с разных фабрик в какое-то одно место только для того, чтобы перемешать его там и расфасовать по коробкам?

– Догадываюсь, к чему вы ведете, – весело кивнула она.

– Но это же глупо, – сказал я, чувствуя, как во мне неудержимо растет сопротивление.

Киммери пожала плечами:

– Да мне-то все равно, вот только когда мы их ели, мой приятель с упорством маньяка складывал кучу из плохого печенья, а потом подталкивал его ко мне и говорил: «Вот видишь? Видишь?» А я никогда не чувствовала никакой разницы.

Нет, нет, нет, нет.

«Съешьменяореос», – неслышно прошептал я. Отогнув целлофановую упаковку, я вытащил еще одно печеньице из коробки и обнюхал его шоколадную верхушку. Позволив ароматным крошкам печенья пощекотать мне язык, я вынул следующее печенье и проделал ту же операцию. Они были совершенно одинаковыми. Я сложил оба обнюханных печенья в одну кучку. Мне было необходимо найти хорошее или плохое, чтобы почувствовать между ними разницу.

– Что, если раньше мне попадались только плохие?

– А я было подумала, что вы мне не поверили, – призналась Киммери.

–  Сладкийтест, – пробормотал я. Мои губы покрылись растаявшим шоколадом, глаза загорелись безумным огнем, когда я понял, какую задачу мозг поставил перед моим языком. В коробке с «ореосами» было целых три слоя. Мы попробовали только первый.

Киммери кивнула на кучку печенья:

– А это у вас какие – плохие или хорошие?

– Еще не знаю. – Я обнюхивал следующее печеньице. – А этот парень, он был вашим дружком?

– Некоторое время, – ответила Киммери.

– И он тоже был дзен-буддистом?

Киммери чуть заметно усмехнулась. Я обнюхивал очередное печенье и начинал впадать в отчаяние. Уж лучше бы меня обуял обычный тик, а не эти собачьи инстинкты. Парни Минны под угрозой, а я тут вынужден обнюхивать огромную коробку печенья.

Я вскочил на ноги, с грохотом отодвинув обе чашки. Я должен выбраться отсюда, прекратить это идиотское занятие, отойти подальше от печенья.

–  Барнамум булочник!– вскричал я, пытаясь отвлечься от печенья.

– Что? – удивилась Киммери.

– Ничего. – Я покрутил головой, а потом медленно повернул ее, словно для того, чтобы размять шею. – Нам лучше идти, Киммери.

– Куда идти? – Она наклонилась вперед, ее зрачки расширились, но глаза были полны доверия ко мне.

Меня поразило, как серьезно она меня воспринимает. Похоже, постепенно я научусь вести расследование и без Гилберта. Впервые я играл роль ведущего детектива вместо комичного – или туреттовского – сопровождающего.

– Вниз, – ответил я, не придумав сразу ничего более подходящего.

– Хорошо, – заговорщически прошептала она. – Только тихо.

Мы на цыпочках прошли мимо полуоткрытой двери на второй этаж, и я взял свои ботинки со стойки. На этот раз я взглянул на Уоллеса. Он сидел к нам спиной, его мягкие волосы были убраны за уши, на макушке виднелась лысина. На нем был свитер и спортивные штаны, и он сидел недвижно, как манекен, как спящий или, возможно, как мертвый – хотя я-то пока не мог представить спокойствия смерти– мне она представлялась мешаниной липких и скользких кровавых пятен, безумной гонкой по скоростному шоссе Бруклин-Квинс. Ничего пугающего в Уоллесе не было. Видимо, у Киммери сложилось представление, что хиппи – это небрежно одетый белый мужчина, которому уже за сорок пять. У нас в Бруклине такого назвали бы неудачником.

Она открыла переднюю дверь «Дзендо».

– Мне нужно закончить уборку, – сказала Киммери. – Я говорила вам перед приездом монахов.

–  Важныхмонахов, – пробормотал я, сдерживая тик.

– Да.

– Не думаю, что вам следует оставаться тут одной. – Я огляделся по сторонам, чтобы узнать, не наблюдает ли кто-нибудь за нами. Моя шея покрылась мурашками от ветра и страха. Жители Аппер-Ист-Сайда высыпали на улицу, держа в руках пакеты, в которые складывали собачье дерьмо, газеты «Нью-Йорк тайме» и вощеные пакетики с едой. Я утратил преимущества детектива, ведущего расследование, пока весь город еще сладко спит. – Я смущетревожен, – выпалил я. Туретт вновь овладевал моей речью. Мне хотелось уйти от Киммери до того, как я начну кричать, лаять или хватать пальцами ворот ее футболки.

– Как это? – улыбнулась Киммери. – Смущены или встревожены?

Я кивнул – это было близко к истине.

– У меня все будет хорошо, – заверила меня девушка. – Так что не смущетревожьтесь. – Она говорила спокойно, и ее тон успокаивал меня. – Вы ведь вернетесь попозже? Посидеть?

– Непременно, – пообещал я.

– О'кей. – Приподнявшись на цыпочки, она поцеловала меня в щеку.

Оторопев, я не мог шевельнуться и стоял как истукан, чувствуя, как место поцелуя на моей щеке горит на холодном утреннем воздухе. Интересно, ее поцелуй– знак личной симпатии или обычный для дзен-буддистов ритуал? Уж не безрассудство ли заставляет их собираться на матах «Дзендо»?

– Не делайте этого, – сказал я. – Вы едва со мной знакомы. Это же Нью-Йорк.

– Да, но отныне вы мой друг.

– Мне надо идти.

– Хорошо, – кивнула Киммери. – Дзадзен начнется в четыре часа.

– Я приду.

Она закрыла дверь. Я остался один на улице, мое расследование остановилось. Узнал ли я что-нибудь в «Дзендо»? У меня появилось чувство потери – для того ли я разрушил неприступность цитадели, чтобы провести все время, созерцая Киммери и пробуя печенье «ореос»? Мой рот был полон шоколада, ноздри все еще ощущали аромат ее неожиданного поцелуя.

Двое мужчин подхватили меня под руки и втолкнули в машину, стоявшую на дороге.

Их было четверо. В одинаковых синих костюмах с черным кантом на брюках и в одинаковых черных очках. Больше всего эта четверка походила на свадебный оркестр. Четыре белых парня, из которых один толстый, другой с худощавым лицом, третий с прыщами и четвертый, без особых примет, какой-то невыразительный. Их машина была взята напрокат. Толстый ждал на заднем сиденье, и когда двое других втолкнули меня в машину, он немедленно обхватил меня рукой за шею – ну прямо-таки братское объятие. Те двое, что схватили меня на улице – Прыщавый и Невыразительный, – втиснулись на сиденье рядом со мной. Нам стало немного тесновато.

– Садись вперед, – велел Толстый, тот, что держал меня за шею.

– Я? – переспросил я.

– Заткнись! Ларри, выходи. Здесь слишком тесно. Садись вперед, – повторил он.

– Хорошо, хорошо, – закивал сидевший ближе всех к двери. Он вышел из машины, сел на пустое переднее сиденье, и Худой тронул машину с места. Когда мы влились в поток транспорта, движущийся вниз по Второй авеню, Толстый чуть ослабил хватку, но по-прежнему держал руку у меня на плечах.

– Выезжай на дорогу.

– Что?

– Скажи ему, чтобы выезжал на Ист-Сайд-драйв.

– Куда мы едем?

– Я хочу выехать на хайвей.

– Почему бы просто не поездить кругами?

– Моя машина тут рядом припаркована, – сказал я. – Вы могли бы выпустить меня.

– Заткнись! Так почему бы нам не поездить кругами?

– Это ты заткнись. Надо притвориться, будто мы куда-то едем, тупица. Мы его не напугаем, если будем ездить кругами.

– Я же слышу, что вы говорите, как бы вы ни ехали, – проговорил я, желая ободрить их. – Но вас тут четверо, а я всего один.

– Мы хотим, чтобы ты не только слышал нас, – сказал Толстый. – Мы хотим, чтобы ты испугался.

Но я не был напуган. Было половина девятого утра, и мы едва ползли в потоке транспорта по Второй авеню. Мы не то что не ехали кругами, а просто ползли за грузовичками, которые доставляют товары в магазины, а те, в свою очередь, едва шевелились из-за верениц пешеходов, мешавших движению. Чем пристальнее я всматривался в этих ребят, тем меньше впечатления они на меня производили. Ну вот, например, Толстый. Его рука, лежавшая на моей шее, была мягкой, его кожа была мягкой, а его хватка– довольно нежной. А ведь он был самым грубым из всей шайки. Они явно нервничали, плохо понимали, как им себя вести, и не умели даже разыграть жестокость. Ни у одного из них, насколько я успел заметить, не было пистолета.