Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 32

Гилберт дружил с Лумисом еще со средней школы; тогда они оба болтались по парку на Кэролл-стрит, наблюдая за тем, как старики играют в гольф. Лумис импонировал той ленивой, небрежной стороне натуры Гилберта, что вечно задирала нос, стреляла сигареты и частенько не желала иметь дела с Минной и его парнями. Лумис, конечно же, был не таким сметливым, как большинство – даже самых пассивных и равнодушных ко всему – сирот. Нет, он был бесформенным приложением к мебели, телевизору и холодильнику его родителей и независимую жизнь принимал нехотя. Вместе с Гилбертом он проводил время в «Л amp;Л», когда агентство только-только разворачивалось, и ни разу не продемонстрировал ни капли заинтересованности ни в выдуманном нами автомобильном агентстве, ни в детективном агентстве, которое скрывалось под этой вывеской.

Родители посоветовали Лумису пойти работать в полицию. Дважды он не смог пройти тесты, а потом какой-то добросердечный работник отдела кадров ласково присоветовал парню сдать более простой тест в санитарную полицию. И у Лумиса получилось. До того, как он стал копом-мусорщиком, Минна называл его «Попкин-трест», впрочем, употреблял он эту кличку с известной долей нежности.

Я и остальные парни Минны сперва надеялись, что он сам объяснит нам, почему так называет Лумиса, но потом, не выдержав, спросили его об этом.

– Ну как же, у вас есть мозговой трест, и его очень ценят, – объяснил нам Минна. – Но есть еще кое-что, что ничем не занимается и болтается без дела. Это и есть Попкин-трест, понятно?

Мне никогда особенно не нравился Попкин-трест, а если честно, так я его ненавидел, сейчас скажу почему. Его непунктуальность и леность бесили меня, откликались во мне новыми тиками; характер у него был мелочный, а манера разговора доводила до белого каления: то он растягивал слова, то делал невероятно длинные паузы – все это звучало как старая кассета с осыпавшимся магнитным слоем.

Ничто в мире не было ему по-настоящему интересно; внимание его металось, как шарик в пинболе, обходящий стоящие на его пути ловушки и попадающий в результате точно в лузу. Снова и снова. Игра окончена!Лумис постоянно находился под впечатлением самых несообразных банальностей, а что-то по-настоящему новое, важное или даже опасное никак не действовало на него. И еще: он был слишком туп для самостоятельных действий. Теперь в мои обязанности входило заставить его действовать.

Тем вечером, когда мы с грохотом проезжали по металлическому покрытию Бруклинского моста, он, по обыкновению, затянул свою старую занудную песню: никто не уважает санитарные службы.

– Можно подумать, они знают, каково это – быть санитарным копом в нашем городе – таким, как я и остальные ребята из нашей команды. Так нет же, этот коп мне и говорит: «Эй, почему бы тебе не заглянуть в наш квартал, кто-то продолжает красть наш мусор». Если бы не Гилберт, я бы посоветовал ему отлипнуть от…

– В какое время Гилберт тебе позвонил?

– Не знаю… Кажется, около семи или восьми, а может, даже почти в девять, – ответил он, всем своим видом демонстрируя, как негоже такому человеку, как он, служить в Санитарной полиции.

– Но послушай… Туретт – прилипала!… сейчас только десять часов, Лумис, – напомнил я ему.

– Ну хорошо, вероятно, было начало девятого, – вздохнул он.

– А ты узнал, где жил этот Ульман?

– Где-то в деловой части города, – ответил Лумис. – Я отдал Гилберту его адрес.

– Не помнишь адреса?

– Не-а…

От Лумиса помощи не дождаться. Похоже, он понимал это не хуже моего, а потому сменил выражение лица, которое теперь словно говорило: «Ну хорошо, толку от меня не будет, только не злись на это, о'кей?»

– А ты слыхал анекдот про то, сколько католиков нужно, чтобы…

– Да, слыхал, – перебил я его. – Сейчас не до шуток, Лумис.

– Да ладно тебе, – отмахнулся он от меня. – А знаешь анекдотик про то, почему блондинка уставилась на коробку от апельсинового сока?

Я молчал. Мы проехали мост и оказались на Кэдмен-Плаза. Скоро я смогу от него избавиться.

– Потому что на коробке написано «Внимание! Концентрировано», усек?

И это я тоже ненавидел в Лумисе. Несколько лет назад он пристрастился рассказывать анекдоты, полагая, что сможет посоперничать в этом деле с самим Минной. Однако он любил идиотские загадки, а вовсе не анекдоты, в которых главное – это характер или какой-то особый нюанс. Впрочем, Лумис не видел разницы.

– Да, я понял, – бросил я.

– А анекдот про то, как надо гладить пуму?

– Что-что?

– Как надо гладить пуму? По-моему, пума – это такая большая кошка.

– Да, это действительно большая кошка, – кивнул я. – И как же ты гладишь пуму, Лумис?

– Надо пу-му-солитьей соски, просек?

–  Съешьменяпума!– закричал я, когда мы свернули на Корт-стрит. Идиотские каламбуры Лумиса проникли мне под кожу и пробудили мои тики. – Пумолот! Пумосъминог! Осьмипум! Соскопум!

Мусорщик-полицейский рассмеялся:

– Господи, Лайонел, ну ты даешь! Похоже, тебя никогда не оставляет твоя привычка все рифмовать.

– Это вовсе не привфмовать… Осьмипум, – процедил я сквозь зубы.

Именно это я больше всего ненавидел в Лумисе. Вечно он приставал ко мне из-за моих тиков и еще уверял, что я при желании вполне могу с ними справиться. Ничто не могло переубедить его – ни примеры, ни демонстрация того, как это со мной происходит, ни специальная литература. Как-то раз я показал ему книгу, которую дал мне Минна, так он только взглянул на нее и расхохотался. И я сдался. Лумис так и пребывал в уверенности, что мой Туретт – это всего лишь фиглярство, нелепая шутка, которая затянулась на пятнадцать лет.

– Мешаешь слоги, как салат, – заявил он. – Я понял! – Ему нравилось думать, что он такой проницательный.

– Молодчина, понялот!– И я с такой силой ударил его по плечу, прикрытому толстым подплечником, что машина дернулась от моего движения.

– Господи, да смотри же на дорогу!

Я ударил его еще пять раз одной рукой, крепко держа руль другой.

– Не пойму я тебя, Лайонел, – сообщил со вздохом Лумис. – Даже в такую минуту, как эта, ты не желаешь меняться. Впрочем, думаю, все это – своеобразное проявление чувств, нечто вроде фразы «Эх, если бы Фрэнк по-прежнему был с нами!». Ты же был его любимцем – тебе он всегда уделял особое внимание.

Мы остановились напротив «Л amp;Л». Свет в витрине горел. Кто-то вернулся в офис, пока я ездил в Шестой полицейский участок.

– А я-то думал, что ты везешь меня домой. – Лумис жил на Невинс-стрит, около стройки.

– Дойдешь отсюда пешком, валиотсюдадолбаныйкоп.

– Да ладно тебе, Лайонел.

Я поставил машину на свободное место напротив офиса. Чем скорее мы с Лумисом расстанемся, тем лучше.

– Ступай, – сказал я.

– Позволь мне хотя бы зайти к вам в туалет, – простонал он. – Эти мерзавцы в участке даже этого мне не разрешили, так что я вынужден был терпеть.

– Только если ты кое-что сделаешь для меня.

– Что именно?

– Найдешь адрес Ульмана, – отозвался я. – Ты ведь знаешь, где его искать. Он нужен мне, Лумис.

– Я смогу найти его завтра утром, когда приду к себе в контору. Хочешь, я позвоню тебе сюда? – предложил он.

Я вынул из кармана одну из визиток Минны и сунул ему в руки.

– Оставь сообщение на пейджере. Я буду ждать.

– Ну хорошо, а теперь позволишь мне отлить?

Я ничего не сказал в ответ, лишь шесть раз щелкнул замком на дверце, а потом вылез из машины. Лумис следом за мной вошел в нашу контору.

Дэнни появился из задней части помещения и на ходу затушил сигарету в пепельнице, стоявшей на стойке. Он всегда одевался лучше всех нас, парней Минны, но сейчас его черный костюм отчего-то выглядел так, словно его давным-давно надо было вышвырнуть на помойку – до того он износился. Дэнни напомнил мне безработного гробовщика.

Он посмотрел сначала на меня, потом перевел взор на Лумиса, шевельнул губами, но ничего не сказал, а его взгляд оставался непроницаемым. Теперь, когда Минны не стало, я вдруг понял, что совсем его не знаю. Дэнни и я представляли собою выражение двух противоположных ипостасей Фрэнка Минны: высокий, молчаливый Дэнни привлекал к себе женщин и пугал мужчин, а я весь был бестолковой болтовней, помогавшей объяснить мир, наделив его придуманными мною названиями и описаниями. Скрестите нас, и вы вернете Минну или похожего на него человека. Теперь, когда Фрэнк больше не станет служить буфером между нами, нам с Дэнни придется начинать знакомство сначала, словно мы вдруг снова оказались четырнадцатилетними мальчишками, входившими в совершенно разные тусовки в приюте для мальчиков «Сент-Винсент».