Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 14

– А вы Джерард или Фрэнк? – спросил Тони.

– Минна, Фрэнк. – Это прозвучало как Бонд, Джеймс. Он провел рукой по волосам. – Итак, вы – это двигательная компания, ясно? Выполняете двигательную работу. – Это показалось нам очень важным: мы называли свое дело двиганием. Я не мог придумать другого слова.

– А кто такой Джерард? – продолжал Тони расспросы.

Гилберт, я и даже Дэнни внимательно смотрели на Минну. Тони расспрашивал его от имени всех нас.

– Мой брат.

– Младший или старший?

– Старший.

– А кто такие «Л amp;Л»? – полюбопытствовал Тони после минутного раздумья.

– Это просто название, – объяснил Минна. – «Л amp;Л». Два «л». Название компании.

– Да, но что означают эти буквы?

– А что бы ты хотел, чтобы они означали? – усмехнулся Минна. – Любящие леди? Легкие лодочки? Липкие липучки?

– Так что же, эти буквы вообще ничего не означают? – спросил Тони.

– Этого я не говорил, не так ли?

– Лучшие любимые? – предположил я.

– Вот и замечательно, – кивнул Минна, махнув в мою сторону банкой с пивом. – «Л amp;Л двигатели» – «Лучшие любимые двигатели».

Тони, Дэнни и Гилберт уставились на меня, недоумевая, как это я умудрился заслужить поощрение нашего шефа.

–  Любящие Лайонела!– услыхал я собственный голос.

– Кстати, Минна – это ведь итальянская фамилия? – спросил Тони.

Ну конечно, только это его и интересовало. Настало время разобраться во всем как следует. Все остальные, то есть мы втроем, могли проваливать куда подальше.

– Да кто ты такой, в конце концов? Шпион? – удивился Минна. – Журналист? Как ваше полное имя, мистер Любопытный?

–  Лоис Лейн, – пробурчал я. Как и все остальные, я читал комиксы про Супермена и его подружку-журналистку Лоис Лейн.

– Тони Вермонте, – ответил Тони, не обращая на меня внимания.

– Ага, Вермонте-е, – повторил Минна, делая ударение на последнем слоге. – Прямо как название команды, да? Ты, поди, болеешь за «Ред сокс»?

– За «Янки», – смущенно ответил Тони. «Янки» стали чемпионами, а команда «Ред сокс» – их вечные враги – совсем недавно исчезла во главе с Баки Дентом. Мы сами видели по телевизору, как они последний раз выступали.

–  Лакилент, – проговорил я, вспомнив об этом случае. – Дакибент.

Минна зашелся в истеричном смехе.

– Да!!! Даки долбаный Бент! Отлично! Точно, так мы его и будем звать: Даки Бент.

–  Лекслютер, – сказал я, протягивая руку, чтобы прикоснуться к плечу Минны. Он лишь посмотрел на руку, но не оттолкнул ее. – Ланкилюпер, Лафилак, Лупилип…

– Все хорошо, Лупи, – остановил меня Минна. – Пока достаточно.

–  Локистафф… – Я отчаянно пытался остановиться, но не смог. Моя рука продолжала похлопывать Минну по плечу.

– Ладно, поехали, – сказал Минна. И тоже решил хлопнуть меня по плечу – один раз, но весьма ощутимо. – Не раскачивай буксир, парень.

Раскачивать буксир – означало испытывать терпение Минны. Всякий раз, когда ты пытался прорваться вперед, слишком много говорил, злоупотреблял гостеприимством или переоценивал пользу какого-либо метода или подхода, ты был виновен в раскачивании буксира. «Раскачивание буксира» было своего рода расстройством мозга, причем универсальным. Любой, кто считал себя хоть в чем-нибудь забавным, с большой долей вероятности мог быть уверен в том, что он «раскачивает буксир». Знать, когда шутка закончилась или словесный спор завершился, и уйти до того, когда буксир начнет раскачиваться, – это было искусство (причем особым шиком считалось сдержаться, когда ты был готов толкнуть его как можно сильнее. Вообще не суметь сдержать смех – это было так низко и пошло, что не заслуживало даже специального названия).

За много лет до того, как имя Туретт стало знакомо кому-либо из нас, Минна поставил мне своей диагноз: Последний Толчок Буксира.

Восьмидесяти долларов и четырех визитных карточек Минны оказалось достаточно, чтобы навсегда – или на столько времени, на сколько ему хотелось – превратить нас в младших работников фирмы «Двигатели Л amp;Л». Двадцать долларов и пиво были нашей обычной платой. Минна собирал нас время от времени, иногда предупредив об этом за день, а иногда и вовсе не предупреждая о предстоящей работе. Позднее, перейдя в среднюю школу, мы стали даже с некоторым нетерпением ждать приезда Минны и, вернувшись в «Сент-Винсент» после уроков, болтались в приютском дворе или в рекреационных залах, надеясь услышать низкий гул мотора его грузовичка. Работа была самой разной. Мы грузили товар (вроде картонных коробок из трейлера) в складские помещения, расположенные в подвалах с зарешеченными окнами вдоль Корт-стрит. То была теневая деятельность, где оптовые торговцы были тесно связаны между собой, а все сделки заключались за сигарой в подсобках магазинов. Иногда мы торопливо заносили целые контейнеры мебели в богатые дома без лифтов. Вот эта работа была вполне законной, как мне казалось, причем испуганные пары – владельцы мебели – опасались, что мы слишком молоды и неопытны для того, чтобы достаточно бережно обращаться с их вещами. Минна быстренько урезонивал их, напоминая, что подобные сомнения стоят денег. «Счетчик щелкает», – говорил он. (Разумеется, эта почасовая оплата никак не влияла на наше вознаграждение – нам выдавали по двадцатке независимо от того, торопились мы или нет. Мы торопились.) Мы протаскивали диваны через окна третьего этажа с помощью этакого самодельного подъемного устройства: Тони и Минна стояли на крыше, Гилберт и Дэнни принимали мебель в оконном проеме, а я на земле управлялся с веревками. Массивное фабричное здание под бруклинским концом моста Манхэттен, принадлежавшее приятелю Минны, которого мы никогда не видели, пострадало в огне, и мы помогали большинству его жителей выбраться наружу. Мы делали это за деньги, как это ни отвратительно звучит, и Минна очень торопился. Когда двое художников, по виду еще студентов, стали сетовать на наше грубое обращение с кипой полотен, небрежно сваленных пожарными на пол, он быстрыми шагами подошел к ним и сказал им все, что об этом думает; на этот раз нашим единственным счетчиком было его время и кредитоспособность его приятеля-клиента. В одно жаркое августовское утро мы встали в пять часов, чтобы собрать и установить деревянную сцену для оркестров, выступавших на «Атлантик Антик» – большой ежегодной ярмарке; вечером, в сумерках, мы опять работали, разбирая подмостки. Раскалившаяся за день на жарком солнце, улица была завалена рваными обертками, упаковками и смятыми одноразовыми стаканчиками. Подвыпившие покупатели все еще брели домой, когда мы молотками и каблуками собственных туфель разбивали кое-как сколоченные сосновые конструкции. Как-то раз мы вывалили всю электронику из выставочного зала в кузов грузовика Минны, для чего нам пришлось снять всю аппаратуру с торговых полок и витрин и повытащить провода из розеток. Мы даже телефоны с собой прихватили. Со стороны все это могло бы показаться дерзким грабежом, если бы Минна не стоял на пороге, попивая пиво и обмениваясь шуточками с человеком, который впустил нас и запер за нами ворота, когда мы выезжали с товаром. Минна со всеми здоровался, называл всех по именам, словом, держался по-свойски, да еще и нам подмигивал, чтобы мы вели себя так же. Но его клиенты всегда с опаской посматривали на нас, парней Минны, опасаясь, как бы мы не стянули чего-нибудь, когда они отвернутся. Некоторые пытались высмотреть, как мы воруем, чтобы упрекнуть нас в вероломстве, а при случае и сообщить об этом Минне, если потребуется прижать его по какой-то причине. Но мы ничего не таскали и вероломства не проявляли. Вместо этого мы смотрели им в глаза, надеясь смутить. И еще мы слушали, собирая информацию. Вот это и были уроки Минны: иногда он учил нас намеренно, а порой даже и не подозревая об этом.

Все это изменило нашу компанию. У нас появилось собственное «я», появилось что-то свое, кроме приюта. Мы стали меньше бояться внешнего мира, зато внутренний, приютский, стал нас пугать: приютские дети с другим цветом кожи почувствовали в наших привилегиях угрозу для себя и наказывали нас за это. С возрастом это неприятие стало усиливаться. Поэтому Тони, Гилберт, Дэнни и я старались забыть о том, в чем прежде не ладили, и крепили круговую поруку. Мы держались вместе и в приюте, и в «Саре Дж. Хейл» – нашей местной средней школе. Все воспитанники приюта «Сент-Винсент» должны были ходить туда – все, кроме тех немногих, обладавших талантами и честолюбием, кто желал посвятить себя изучению изобразительного искусства или музыки.