Хроники любви - Краусс Николь - Страница 11

Прошла неделя, а он все не звонил. Прошло еще три дня, и я уже подумала, что, наверное, не следовало вписывать самоуверенность и упрямство.

На следующий день зазвонил телефон, и я услышала, как мама говорит: “Какой Фрэнк?” Последовала долгая пауза. “Простите?” Опять пауза. Потом она истерически расхохоталась. Повесив трубку, она зашла ко мне в комнату. “И что это было?” – невинным тоном спросила я. “Где?” – откликнулась мама еще невиннее. “Ну, кто сейчас звонил?” – сказала я. “А, ты про это, – отозвалась она. – Надеюсь, ты не возражаешь – я устроила двойное свидание: я с заклинателем змей, а ты с Германом Купером”.

Герман Купер – восьмиклассник из нашего квартала; жуткий тип, называет всех пенисами и весело гогочет при виде огромных яиц соседской собаки.

“Да я лучше вылижу тротуар”, – сказала я.

На двенадцатый день, когда я прошла по коридору мимо Шэрон Ньюмен и ее друзей, Шэрон сказала: “Что за отвратительный свитер!” “Иди поешь болиголова”, – подумала я и решила носить папин свитер до конца своих дней. Я проносила его почти до конца учебного года. Свитер был из шерсти альпаки, и к середине мая в нем стало невыносимо жарко. Мама думала, что это запоздалое проявление моего горя. А я вовсе не пыталась поставить какой-то рекорд. Мне просто нравилось ощущение от этого свитера.

Пару раз, проходя мимо двери, я слышала, как она разговаривает с этой фотографией. Мама одинока, даже когда мы рядом, но иногда я думаю о том, что с ней станет, когда я вырасту и уеду жить своей жизнью, и у меня живот начинает болеть. А иногда мне кажется, что я никогда не смогу ее оставить.

В день, когда мне исполнилось четырнадцать, Птица разбудил меня, прыгнув мне на кровать и запев For She’s a Jolly good Fellow. Он подарил мне растаявшую плитку шоколада “Хершис” и красную шерстяную шапку, которую раздобыл в бюро находок. Я сняла с шапки кудрявый светлый волосок и носила ее весь день. Мама подарила мне анорак, испытанный Тенцигом Норгеем из племени шерпа, который поднялся на Эверест с сэром Эдмундом Хиллари, а еще старый кожаный летный шлем вроде того, что носил мой кумир Антуан де Сент-Экзюпери. Отец прочел мне “Маленького принца”, когда мне было шесть лет, и рассказал, что Сент-Экзюпери был замечательным летчиком и рисковал жизнью, чтобы проложить почтовые маршруты в отдаленные точки земного шара. В конце концов его сбил немецкий истребитель, и он вместе с самолетом пропал без вести в Средиземном море.

Кроме куртки и шапки мама подарила мне книгу какого-то Дэниела Элдриджа, который, как она сказала, заслужил бы Нобелевскую премию, если бы ее давали палеонтологам.

– Он умер? – спросила я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – ответила я.

Птица спросил, что такое палеонтолог, и мама ответила, что, если он возьмет полный иллюстрированный путеводитель по музею Метрополитен, разорвет его на тысячи маленьких клочков, развеет их по ветру со ступенек музея, подождет несколько недель, вернется и прочешет Пятую авеню и Центральный парк в поисках как можно большего количества уцелевших кусков, а потом попытается реконструировать по этим обрывкам историю живописи, включая школы, стили, жанры и имена художников, это будет то же самое, чем занимаются палеонтологи. Только они изучают окаменелости, чтобы определить происхождение и эволюцию жизни. В четырнадцать лет пора бы уже знать, где и как зародилась жизнь, сказала мама. Негоже жить вот так, не представляя, как все началось. Потом, мимоходом, будто это вовсе не самое важное, она сказала, что эта книга папина. Птица подбежал потрогать обложку.

Книжка называлась “Жизнь, какой мы ее не знаем”. Сзади на обложке имелась фотография Элдриджа. У него были темные глаза с густыми ресницами и борода, и он держал окаменелость жуткой на вид рыбы. Ниже было написано, что он профессор Колумбийского университета. Той ночью я начала читать книгу. Я думала, вдруг папа что-то написал на полях, но там ничего не было. Единственный след от него – это его имя, подписанное с внутренней стороны обложки. Книга была о том, как Элдридж и еще какие-то ученые спустились на дно океана в батискафе и обнаружили трещины на стыках тектонических плит, из которых вырываются насыщенные минералами газы, достигая температуры 700 градусов. До этого ученые думали, что океанское дно – пустыня со скудной жизнью или вообще безжизненное пространство. А Элдридж и его коллеги в лучах прожекторов своего батискафа наблюдали сотни организмов, которых никто никогда раньше не видел, – целая экосистема, и очень древняя, как они поняли. Они назвали ее “темной биосферой”. Там было много таких трещин, и довольно скоро ученые выяснили, что на камнях вокруг отверстий живут микроорганизмы, хотя там такая температура, при которой плавится свинец. Когда они подняли некоторые образцы на поверхность, от них пахло тухлыми яйцами. Ученые поняли, что эти странные организмы существуют в атмосфере сероводорода, который выбрасывается через трещины, и выдыхают серу, так же как растения на Земле производят кислород. Из книги доктора Элдриджа следовало, что ученые нашли не что иное, как возможность взглянуть на химический путь развития организмов, который миллиарды лет назад лег в основу процесса эволюции.

Теория эволюции так красива и печальна. С того времени, как на Земле зародилась жизнь, существовало от пяти до пятидесяти миллиардов разных видов организмов, а сейчас из них осталось всего от пяти до пятидесяти миллионов. Иначе говоря, девяносто девять и девять десятых процента всех живых существ, когда-либо обитавших на Земле, вымерли.

Ночью, когда я лежала и читала, пришел Птица и забрался ко мне в постель. Он был слишком маленьким для своих одиннадцати с половиной лет. Птица прижал к моей ноге свои маленькие холодные ступни. “Расскажи мне что-нибудь о папе”, – прошептал он. “Ты забыл подстричь ногти на ногах”, – ответила я. Он стал мять пальцами ног мои голени. “Ну пожалуйста”, – сказал он умоляюще. Я хотела что-нибудь вспомнить, но все, что приходило в голову, я и так уже тысячу раз ему рассказывала, так что пришлось сочинять на ходу. “Он был хорошим скалолазом, – сказала я. – Однажды он взобрался на скалу, которая была высотой, ну, двести футов. Где-то в Негеве, кажется”. Птица горячо дышал мне в шею. “Масада[13], что ли?” – спросил он. “Наверное, – сказала я. – Ему просто нравилось. Такое у него было хобби”. – “А он любил танцевать?” – спросил Птица. Я понятия не имела, любил ли он танцевать, но сказала: “Очень любил. Он даже танго умел танцевать. Он этому в Буэнос-Айресе научился. Они с мамой все время танцевали. Он отодвигал кофейный столик к стене, и они кружились по всей комнате. Он поднимал ее, опускал и пел ей на ухо”. – “А я там был?” – “Конечно, был, – сказала я. – Он тебя подбрасывал в воздух и ловил”. – “А он не боялся меня уронить?” – “Он знал, что не уронит”. – “А как он меня называл?” – “По-разному. Приятель, Малыш, Коротышка”. Я выдумывала все это на ходу. Птица, похоже, был не особо доволен. “Иуда Маккавей, – сказала я. – Просто Маккавей. Мак”. – “А как он называл меня чаще всего?” – “По-моему, Эммануил. – Я изобразила задумчивость. – Нет, подожди. Манни. Он обычно звал тебя Манни”. – “Манни, – сказал Птица, будто пробуя слово на вкус. Он плотнее прижался ко мне. – Я хочу открыть тебе секрет, – прошептал он, – в честь твоего дня рождения”. – “Какой секрет?” – “Сначала дай слово, что поверишь мне”. – “Хорошо”. – “Скажи «обещаю»”. – “Обещаю”. Он сделал глубокий вдох: “Кажется, я ламедвовник[14]”. – “Кто?” – “Один из ламедвовников, – прошептал он, – тридцати шести праведников”. – “Каких еще тридцати шести праведников?” – “Тех, от которых зависит существование мира”. – “А, этих. Не будь…” – “Ты обещала”, – сказал Птица. Я промолчала. “Их всегда тридцать шесть, в любую эпоху, – прошептал он. – Никто не знает, кто они. Только их молитвы достигают уха Господа. Так говорит мистер Гольдштейн”. – “И ты думаешь, что ты, возможно, один из них, – сказала я. – А что еще говорит мистер Гольдштейн?” – “Он говорит, что Мессия будет одним из ламедвовников. В каждом поколении есть один человек, который способен стать Мессией. Может, он им станет, а может, и нет. Может быть, мир готов для его прихода, а может быть, нет. Вот и все”. Я лежала в темноте, пытаясь решить, как правильно ему ответить. У меня разболелся живот.