Москва, я не люблю тебя - Минаев Сергей Сергеевич - Страница 43

— Вроде бы… На самом деле это было года два назад. Знаешь почему? Я больше не хочу от тебя ребенка, Денис. Я не могу, — она мнет в пальцах сигарету, — быть матерью двоих несовершеннолетних мальчиков. Особенно если старший пьет, курит, жрет наркоту и делает вид, будто за окном ничего не изменилось со времен его юности…

— Я просто вспомнил то время, когда мы оба были… — я запинаюсь, — счастливы… что ли…

— Денис, когда тридцатишестилетний мужчина представляется интернет-колумнистом, это смешно только в первые пять минут. Особенно если на следующий вопрос: «А серьезно?» — он пафосно отворачивается. Так вот, я тебе скажу, Денис Васильевич: Это НЕ серьезно.

— А что тогда серьезно? Менеджер по продажам? Продавец в салоне сотовой связи? Торговец недвижимостью?

— Я пыталась подталкивать, я пыталась заставлять, я даже скандалить почти научилась. Ой, — подносит она сигарету к глазам, — сломанная!

Кладет сигарету на столешницу, отворачивается и начинает мелко дрожать всем телом. Я подскакиваю к ней, пытаюсь обнять за плечи, взять за руку, удержать от… я не совсем понимаю, от чего ее можно удержать. И мне не приходит в голову ничего, кроме как сказать:

— Давай, я сделаю, — беру я сигарету, — Свет, я так в детстве делал. Можно выпотрошить табак у фильтра, а потом вставить в него остаток сигареты. Только не обломанным концом, — я начинаю вытряхивать табак, — а тем, с которого прикуриваешь. Он ровнее. Я сейчас сделаю.

— Ты можешь уйти? — Она резко поворачивает ко мне заплаканное лицо. — Взять и уехать, прямо сейчас? К друзьям, к родителям?

— Это… как?

— Просто. Или уеду я! — Она разворачивается и уходит в спальню.

Я остаюсь сидеть на кухне. Совершенно потерянный, со сломанной сигаретой в руках и спящим ментом в туалете. И мне бы хотелось сказать ей, что… мне, в общем, нечего сказать, кроме того, что все окончательно разбилось, вдребезги.

MOSCOW ODDITY

Вова. Район аэропорта «Шереметьево». Восемь часов вечера.

Я лежу на траве у обочины дороги, ведущей из Шереметьева-1 в Шереметьево-2. Недалеко от меня строй мачт, или антенн, или черт знает как они называются, эти похожие на вилки, выкрашенные в красно-белый цвет штуковины, на огни которых ориентируются самолеты при заходе на посадку. Я лежу ровно в том месте, над которым идущий на посадку самолет проходит ближе всего к земле. Здесь часто тусуются фотографы и еще парочки, любящие кончать под рев авиационных турбин. Так, во всяком случае, пишут газеты. Никого из них сегодня здесь нет. Из открытого Aston Martin'a несутся чарующие, неземные звуки Space Oddity. И Боуи шепчет:

Через три часа регистрация на Лондон, через два — посадка в самолет. Электронный билет в айфоне, а через час после приземления мой адвокат получит звонок, означающий, что нужно начинать продавать московскую недвижимость, переводить остатки по счетам и еще кое-чего по мелочи. Мою машину он заберет себе с парковки аэропорта сегодня. Надо мной на посадку заходит борт Swiss Air.

Решение валить окончательно оформилось в покупку билета в тот момент, когда я сидел в фойе гостиницы «Украина», пил кофе с запахом побелки и свежих долларовых банкнот и скрежетал зубами по поводу того убожества, в которое превратилась классика имперского, сталинского ампира. Старый холл, помнящий еще полковников КГБ пятидесятых и их подчиненных лейтенантов, одетых проститутками в капроновых чулках. Я вспомнил подоконник плохонького номера, из которого открывался вид на Белый дом и на здание СЭВ и дальше, на пьяный Новый Арбат. Ничего этого теперь не было. Дурновкусная посуда «Этро», отвратительная половая плитка и евроремонт в стиле турецкого отеля. Большой стиль ушел, думал я.

Еще я размышлял о том, как было бы хорошо поменяться местами с тем придурком курьером, с которого, собственно, все и началось. Стать счастливым человеком, у которого нет ничего, что могло бы удержать. Пустым местом с кучей бытовых проблем. Без средств, связей и репутации. Точкой на карте города, про которую даже собственная жена вспоминает только в моменты стенаний о пропавшей молодости. Дернуть деньги, каких ты даже по телевизору никогда не видел, и испариться в никуда.

Я могу найти в городе любого человека через сорок минут после того, как мне дадут телефон его мобильного. Я знаю, кому звонить, когда у тебя отбирают три помещения на Ленинском проспекте. Несколько ежемесячных операций в Москве забуксуют или встанут, если я не отвечу на звонок в десять утра. Моей единственной бытовой проблемой за последние полгода стал незалеченный кариес наверху, в третьем слева. У меня репутация надежного человека и широкие возможности.

Кроме одной — бросить все это и немедленно испариться в никуда.

Напротив моего столика метрдотель шипел на официанта. Тот делал пометки в блокноте, изредка кивал головой или наклонял ее, если тон начальника повышался. В конце концов метрдотель бросил что-то резкое, развернулся на каблуках и ушел прочь. Парень учтиво кивнул гостям из-за соседних столиков, подававшим ему знаки подойти, и направился к выходу. Перед дверью он выбросил в урну блокнот, ручку и мятые листочки бумаги из внутренних карманов пиджака. Последней в урну полетела нагрудная табличка с его именем.

Я встал и пошел следом. Парень вышел из отеля, перебежал на другую сторону улицы и поднялся на мост. Он ушел. Реально, все бросил и отвалил. Так просто. Раз-два. Пока я курил сигарету, стоя на крыльце, парень перешел по мосту на сторону Нового Арбата. Потеряв его из виду, я сел в машину и набрал номер своего турагента. Еще через сорок минут я покупал бутылку рома в супермаркете на Ленинградском шоссе. Через час я был в Шереметьево. За кофе я так и не заплатил. Как-то особенно быстро приземляется Hong Kong Airlines, а следом за ним Air France.

Свалить сейчас, когда кейс безвозвратно потерян, и ты не видишь даже теоретической возможности его отыскать, — было бы ошибкой. Не свалить — преступлением.

Я лежу на траве и лакаю Bacardi Spice. Нет ни депрессии, ни злости. Даже вечный нервяк, не снимаемый алкоголем и антидепрессантами, куда-то ушел.

Я исчезну из города, в котором меня, по сути, ничто не держит. Так же легко, как тот парень свалил из гостинцы. Из города, в котором ты вынужден придумывать себе новые вершины для взятия, чтобы хоть как-то оправдывать свое бессмысленное существование.

Из города, который мы сами сдали всем этим гастарбайтерам, бандитам, провинциальным олигархам, свезенным сюда со всей страны вороватым чиновникам в плохо пошитых костюмах и бесчисленным гостям столицы, которые, как теперь выясняется, совсем даже хозяева.

И я был одним из тех генералов власовых, которые не просто пособничали оккупантам, а в одном с ними строю осаждали город.

И город капитулировал. Сдался на милость победителей, а мы все это время сидели и смотрели. Как вырастают один за другим уродливые торговые центры и небоскребы, как люди на улицах все меньше напоминают людей, как мэр-пчеловод выкуривает твоих вчерашних соседей, а тех, кто не выкурился, доедают смог, жара, пробки и новое местное население. Мы смотрели и неодобрительно цокали языками, сетуя на жадность Аэрофлота, повышающего цены на европейские направления. Все это время мы словно очень хотели в отпуск. А те, кто приехал сюда вместо нас, видимо, хотели работать.