Москва, я не люблю тебя - Минаев Сергей Сергеевич - Страница 18

— Наркоман херов, — Кустов перевел глаза на пассажирское сиденье «бэхи». На сиденье лежал компакт-диск, на обложке которого трое осунувшихся чуваков с сильно подведенными глазами, по виду чистые пидорасы, смотрели куда-то вверх. PLACEBO — гласила надпись на диске. — Точно, наркоман. Может, досмотреть?

Кустов подумал о том, что, возможно, лежит в карманах у парня, о том, сколько с него можно будет получить, потом о том, что все, как обычно, заберет себе Федоров, стиснул зубы и отвернулся.

О чем так нудно поют свои наркоманские песни пидорасы из машины, Кустов не понимал. Да это и не имело значения. Значение теперь имел только кейс.

КОЗЮЛИНА

Серебристый кейс, стоящий на столе, то приближался, то удалялся. С каждым его приближением Катя отмечала новые и новые черты на его матовой поверхности. Извилистая микротрещина, похожая на ветку дерева, скол краски в левом нижнем углу, затертости, симметрично разбросанные по поверхности (от частого соприкосновения с коленями охранников, курьеров и водителей, его возивших). Затертости складывались в причудливую рожу, похожую на кошачью, а трещина — в продольную морщину. Помещение будто пропало. Стены, стол, два колченогих стула, компьютер, календарь над столом — все окуталось туманом и исчезло. Оставался только кейс, будто висящий в воздухе, и кто-то пыхтящий сзади. Кто-то толкающий Катино тело вперед и всасывающий назад.

Катя всегда так делала с клиентами. Старалась сосредоточиться на чем-то одном — потолке, стене, спинке кровати, оконной раме. Упереться в одну деталь окружающего мира, чтобы не чувствовать рук на бедрах, груди и спине и чужих пальцев в волосах. Со временем она даже научилась абстрагироваться от инородного тела внутри себя. Только мысль о презервативе, который не дай бог порвется, не отпускала, а то бы и к члену можно было привыкнуть.

Этому Катя научилась в школе, в кабинете зубного врача, классе в седьмом. Она утыкалась глазами в лампу зубоврачебного станка, ныряла в этот молочный свет и растворялась в нем, отсекая лязг инструментов, жужжание бормашины, заглушая боль в десне или зубном канале.

В такие моменты Катино сознание существовало отдельно от тела. Сначала оно складывало фрагменты потолков, рам и стен в лица подружек, врагов и случайных приятелей, потом обычно мысль упархивала. В хорошем настроении — домой, к маме, со скрюченными, узловатыми руками в буграх и наростах, которые появились из-за того, что уже больше двадцати лет она плетет из лозы корзины в городе Коврове, к сестре, девятикласснице Нинке и ее прожженному на рукаве пуховику, который она донашивала за Катей, к отсутствию у Нинки зимней обуви и к тому, как этим летом Катя все-таки приедет к матери, как минимум на неделю. С духами, тортом и сувенирами.

В плохом — на съемную квартиру в Лялином переулке, две комнаты которой отведены под прием клиентов, а в двух других проживало семь девчонок. В Катиной комнате имелась древняя тумбочка с полой ножкой. А в ножке — все Катино богатство: восемьсот долларов, свернутые в трубочку и обмотанные фольгой (от пожара). И страшней всего было, если мысль долетала до того момента, как кто-то из девок откручивал эту ножку, запускал в отверстие мизинец и извлекал наружу Катино сокровище. Это было страшнее групповух, ментовских или бандитских субботников и неистовых дагестанцев. Пожалуй, по степени ужаса с этим мог сравниться только порванный презерватив.

Обычно долетать до такого вселенского ужаса Катя мысли не давала или замещала подружкин мизинец собственным. Извлекала скрутку, в которой к тому моменту уже лежало, к примеру, тысячи полторы, собирала нехитрый скарб в спортивную сумку, спускалась на первый этаж, садилась на корточки и извлекала из расщелины под лестницей полиэтиленовый сверток с загранпаспортом…

С паспортом помог один сердобольный профессор, зацепивший Катю в канун получения годовой премии или помощи от студента, или взятки за диплом. В общем, не важно. Главное, что профессор открыл в Катиной жизни, — это страна Египет, в которой проживают в изобилии богатые арабы, а белокожих девушек проживает мало. Особенно девушек, умеющих делать горловой минет. Арабы щедры и похотливы. По рассказам профессора, они только и делают, что ищут, кого бы из европейских девушек трахнуть (а для них любая страхолюдина — секс-бомба) и немедленно одарить деньгами. Еще в Египет не нужна виза, только загранпаспорт, который профессор ей и выправил — за полгода бесплатных минетов (на большее старик не был способен). Еще у профессора на полке стояли золотые часы, которые Катя аккурат после получения загранпаспорта намеревалась украсть, да так и не украла. То ли из благодарности, то ли из жалости. В общем, не взяла.

…Достав загранпаспорт, Катька ехала в турагентство на «Белорусской» (сколько раз она проезжала мимо него в такси с клиентами), на фасаде которого висел плакат — «Дешевые туры в Египет. Лучшие гостиницы». В турагентстве немедленно покупались билеты на ближайший день долларов за пятьсот, потом Шереметьево… Далее в Катином сознании наступал black-out, потому что на самолетах она в жизни не летала и что будет между открытой дверью такси и посадкой в Египте, представить не могла.

Зато Катя точно знала, что будет потом. Море «малахитового цвета», как говорил профессор, пальмы, белые «алебастровые» или что-то в этом роде гостиницы, арабы в красивых машинах на набережной, маленький ресторанчик с кофе, «сваренным на углях» (как это, Катя понять так и не смогла), и новая жизнь. И начнет ее Катька (в этот момент клиент обычно подходил к финальной сирене матча) с бокала «искристого просекко» (так было описано это неизвестное вино в брошюре «элитного» супермаркета, попавшейся ей на глаза в гостинице, куда ее как-то раз привезли провинциальные бизнесмены). Вино будет пениться, шипеть в бокале и…

…в этот момент обычно происходило натужное сопение или утробный вскрик или стон, и картинка будущего мягко сворачивалась в ком, как старая газета, забирая с собой молочный туман и являя Кате окружающее пространство во всем его бытовом уродстве. Тут же она начинала ощущать на себе чужие руки, прикосновение чужого тела, чужие капли пота и хлорвиниловый запах презерватива…

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант! — заорал в распахнувшуюся дверь Кустов — ЧП!

— Чё ты орешь, мудило? — Федоров оторвался от Катиной шеи, явив миру красное, вспотевшее лицо. — Ты чё, дебил?

— Горим, товарищ лейтенант! — Кустов перевел испуганный взгляд с Федорова на Катю. — С архива началось, а там так прихватило, проводка наверное… третий этаж уже того…

В этот момент комната наполнилась топотом, милицейскими криками, шумом падающих предметов. В воздухе резко обозначилась гаревая вонь и химический запах тлеющей изоляционной ленты.

— Уходим, товарищ лейтенант! — Кустов резво уклонился от падающего куска потолочного покрытия.

— Ой… — Федоров глянул перед собой, поспешно натянул спущенные до колен брюки, схватил со стола китель и опрометью бросился к выходу.

Катя застыла в той позе, в которой ее оставил служивый Ромео, и принялась вертеть головой, принюхиваясь, как собака.

— Кейс, кейс там остался, придурок!!! — послышалось из коридора, потом раздался звук торопливых шагов, но в этот момент балка перекрытия рухнула, извергнув сноп искр, за ней посыпались провода, куски ветоши и вырвавшееся на свободу пламя. Вход в комнату занавесился шторой огня.