Метро 2033. К свету - Дьяков Андрей - Страница 44

Вошел я в кабинет. А там, за столом, тот самый чинуша восседает. В руке – бокал с коньяком. Сигарета в зубах. Жирует, сволочь. Посмотрел я в глаза его масляные и понял, что шансов-то выжить у меня практически никаких. Затараторил я так быстро, как мог. Убеждал. Что знаю про мясо. Что молчать буду и пользу могу принести. Что копать буду как проклятый, а потом остальным рассказывать про успехи с туннелем, про подмогу из Питера. Про что угодно… Лишь бы не под нож…

Усмехнулся пузан тот. Какой, говорит, туннель? Резервный выход с объекта изначально был. Он и сейчас есть. И на поверхность давно уже вылазки совершаются. Только здесь пока безопаснее. Да и с провизией вопрос решен, хоть и временно. А что поделаешь, выживает сильнейший…

Кое о чем он проговорился тогда – видать, пары алкогольные поспособствовали… Поначалу, я так понял, только жителям бомбоубежища человечину скармливали. Иначе запасов съестного надолго не хватило бы. Когда мясные консервы закончились, элита поголодала малость, да и перешла на общий «рацион». Так бомбарь в загон для «скота» и превратился. Когда я про главный выход спросил, он сказал, что его опоздавшие завалили. К лучшему, как он выразился.

Сошлись на том, что я про мифический туннель байки распускать буду. А еще информацию сливать. Чтобы хворых, бунтарей да недовольных первыми в расход… Сам себя я возненавидел, а поделать ничего не мог. Когда из затхлого бомбоубежища в бункер на доклад ходил, кружку сока давали. И пайку дополнительную. И ведь жрал. Съедал все до крохи. Ненавидел себя, а жрал. А потом назад, в этот ад кромешный возвращался. И врал своим же товарищам. В глаза врал. Безбожник.

Грешен я. Грешен. И ведь исповедоваться некому. Тетрадь вот умыкнул, прямо со стола душегуба этого. Молю, чтобы лампочка, единственная на все убежище, не перегорела. Пока карандаша хватит, хоть на бумаге выговорюсь. Сил нет терпеть все это.

Так прошло еще сколько-то… Дней, недель, месяцев? Не знаю. Время словно остановилось. На людей смотреть было жалко. Лохматые, грязные… Поскуливают во мраке и лишь на кормежку выползают. Один раз в сутки, кстати. Потому как снова норму урезали.

Не все, конечно, одичали. Кто-то держится еще. Надеется. Только народу с каждым днем все меньше остается. Так что и надеяться вскоре уже некому будет. Когда я последний раз в бункер спускался, краем уха про плывун услышал. Вроде как и до тех мразей водичка добралась. В суете тогда никто и не заметил, как я ключик из стола чинуши выудил. От замка ключик, что герму входную блокировал. Как чувствовал – неладное затевается. Надзиратели наши срочный переезд затеяли. Куда-то на поверхность. А нас бросили…»

Дальше запись обрывалась. Перевернув несколько пустых страниц, Глеб увидел продолжение. Теперь это был корявый сбивчивый почерк. Буквы наслаивались друг на друга, читалось все это с трудом:

«Пишу вслепую – лампочка погасла. Сутки прошли без паек. Вторые идут. Дверь в комплекс так и не открылась. Понял я, что оставили нас гнить заживо. Да с голодухи загибаться. Собрал всех, кто на ногах еще стоять мог, да пошли мы к выходу. Гермодверь распечатали, к воротам поднялись. Инструмент нашли, что оставался еще с первой попытки наверх выбраться. Решили, будем пробиваться, пока силы есть. Работаем по очереди. Только чувствую, недолго мне ос-талось. Очень кушать хочется. Жажда пока не мучает -грунтовую воду пьем из подтопленного зала…

На третьи сутки голода случилось то, что неминуемо случается, когда разум уступает инстинктам. Проснулся я от громких воплей. Страшно стало. Жуть как страшно. Люди кругом совсем обезумели. На смертоубийство пошли, чтобы голод утолить. Помню, поднялся я кое-как, пошел на крики. Говорю: «Опомнитесь! Вы же люди, не звери какие!» А мне в ответ: «Заткнись, если жрать хочешь. А то и тебя сожрем…»

А голод – страшная штука. Прошло немного времени, и рассудил я так: раз сам не убивал, то и не такой уж это грех. Ел с остальными… Ел и думал, что теперь-то уж точно ничем мы не отличаемся от людоедов из бункера. Такие же мы. И если поменять нас местами, ничего бы не изменилось. Так же бы хитрили, так же выживали. А посему для всех нас одна судьба уготована… Кто следующим будет, не знаю. Не хочу я ждать, бояться. Не могу больше. Вены себе вскрою, и вся недолга…

На одно надежда – что не везде вот так закончилось, не по-людски. Оттого и пишу, что надеюсь на тех, кто спустится сюда потом, прочтет… Поймет и простит… Видит Бог, не хотел я этого… Свою жизнь за чужой счет продлевать… И лгать не хотел… И руки на себя накладывать…

Грешен. Каюсь. Да простит всех нас Господь».

Мальчик захлопнул дневник, поднял голову.

На душе было мутно. Будто протухшие консервы вскрыл. Жалко, конечно, человека этого… Да и как осуждать его за желание выжить?

По крайней мере, с каннибалами теперь все стало ясно – выродки из бункера и их дети.

Снизу послышался шум – скрипнула входная дверь. Чуть позже донеслись неторопливые шаги. Металлическая лестница еле слышно гудела. Кто-то медленно поднимался наверх. Похоже, загадочный хозяин маяка все-таки объявился…

ГЛАВА 18

Эхо шагов усиливалось с каждым мгновением, неприятный гул от вибрации ступенек делал ожидание невыносимым. Глеб поднял «Пернач», наставив на лестничный проем. Сейчас все решится. Мальчик был намерен отстреливаться до конца. В кармане припасена последняя обойма, а самый последний патрон в ней – для себя. Но это все потом, а пока… Пока необходимо взять себя в руки и унять противную дрожь в коленях. Как-никак, Таран не зря в свое время остановил выбор именно на Глебе. Значит, все получится. Главное, не паниковать.

Тем временем снизу забрезжил неяркий колеблющийся свет. В проеме появилась одинокая фигура в плаще, с накинутым на голову капюшоном. В руке – старый керосиновый фонарь. Сквозь сетку защитного колпака виден язычок неровного пламени. Свет, исходящий от фонаря, оставлял лицо незнакомца в тени. Мальчик силился разглядеть ускользающие черты поверх прицела, но это ему не удавалось. Пистолет казался тяжелее обычного, пальцы на курке свело от напряжения.

Глеб вздрогнул, когда человек без лица вскинул руку в предупреждающем жесте и заговорил:

– Погоди… Не стреляй! Это же я…

Голос пришельца показался до боли знакомым. Мальчик даже и не сообразил сразу, что уже видел этот плащ множество раз. Ишкарий скинул капюшон, улыбнулся:

– Ты жив! Черт побери, жив!

Глеб бросил пистолет, радостно кинувшись к сектанту Они обнялись как закадычные друзья. Мальчик смеялся и плакал одновременно. Так приятно было сознавать, что рядом есть кто-то, с кем можно разделить тяготы и невзгоды этой, казалось бы, безвыходной ситуации…

– Я даже и не понял, как ты с баркаса исчез!

– Выпрыгнул! А ты-то как выжил? – Глеб утер слезы радости и все разглядывал Ишкария, словно боялся, что тот исчезнет ненароком, как чудный сон.

– Убег я! Когда эти психи напали, я в воду сиганул! Бежать нам надо, слышишь, бежать!

Сектант поднял с пола пистолет и протянул Глебу. Мальчик потянулся было за оружием, но в следующее мгновение Ишкарий наотмашь ударил его рукоятью. Ослепленный болью, Глеб рухнул на пол. Из рассеченной скулы заструилась горячая кровь. Взгляд затуманился, фигура сектанта расплывалась, а пол зашатался. Мальчик попытался приподняться, но снова упал. Холод бетонного пола на мгновение остудил его и привел в чувство. До слуха донеслись смутно различимые слова:

– Не двигайся, щенок. Или схлопочешь свинца. С удовольствием поставлю жирную точку в героической истории с экспедицией. Как-никак, ты единственный, кто еще не подох из всей этой шайки неудачников.

Сектант прошелся вдоль комнаты, поставил фонарь на полку шкафа. Придирчиво осмотрев нагромождение агрегатов, щелкнул неприметным тумблером, склонился над лохмотьями проводов. Подсоединив кабель, включил установку. Глеб перевернулся на спину, наблюдая за действиями Ишкария, подтянулся на руках, оперся спиной о стену. Боль немного притупилась, а комната перестала раскачиваться.