Снобы - Феллоуз Джулиан - Страница 27

По той или иной причине я знал, что герцогов де Монталамбер и Бротонов связывал некий династический брак. Их герцогство было не особенно блестящим по французским меркам (у них дворян значительно больше, чем у нас, так что они могут позволить себе их сортировать), так как даровано оно было только Людовиком XVIII в 1820 году, но брак в 1890-м с наследницей стального короля из Цинциннати поднял семейство на недосягаемую высоту, поместив на один уровень с Тремулями и Юзесами. Леди Акфилд упомянула его так, как говорят о старом друге семьи, но поскольку она, по обыкновению, скрывала свои истинные чувства даже от себя, я, как обычно, не смог определить истинную степень близости.

– Вид у него слегка ошалелый, – заметил я.

Она кивнула, сдерживая смешок:

– Представить себе не могу, что он из этого понимает. Он по-английски и двух слов связать не может. Не обращайте внимания. Эрик не заметит. – Она приняла мой смех как должное, а затем упрекнула меня: – Только не считайте меня недоброй.

– Надолго ли приехал месье Монталамбер?

Леди Акфилд чуть нахмурилась:

– На целых три дня. И что нам делать? Я застряла где-то на «оù est la plume de ma tante»[20], а Тигра едва в состоянии выговорить «encore»[21]. Анри женился на одной из наших кузин лет тридцать назад, и с тех пор мы и десятка фраз друг другу не сказали.

– Так, значит, герцогиня говорит по-английски?

– Говорила. Но так как она была глуха, а теперь еще и умерла, то ничем помочь нам не может. Вы ведь не говорите по-французски?

– Говорю немного, – сказал я с упавшим сердцем, представляя, как перемещаются карточки на обеденном столе и впереди меня ждут бесконечные, тягучие переводные разговоры.

Она заметила выражение моего лица:

– Не пугайтесь, между вами будет Эдит. – Она кокетливо, по-птичьи склонив голову, искоса взглянула на меня. – Как вам наша новобрачная?

– Выглядит очень хорошо, – сказал я. – Честно говоря, никогда не видел ее красивее.

– Да, она и вправду хорошо выглядит. – Леди Акфилд помедлила долю секунды. – Надеюсь только, что ей у нас не скучно. Она имела здесь очень большой успех, знаете ли. Одна беда – они все ее настолько любят, что почти невозможно не втягивать ее в наши дела и всякие утомительные мероприятия. Боюсь, я поступила несколько эгоистично, возложив на нее столь значительную часть своих забот.

– Зная Эдит, готов поспорить, что ей это все нравится. Это неплохой шаг вперед, по сравнению с местом телефонистки на Милнер-стрит.

Леди Акфилд улыбнулась:

– Хорошо, если так оно и есть.

– Она совсем забросила Лондон, так что, наверное, у вас тут получается очень неплохо.

– Да, – бегло ответила она. – Если они счастливы, то все остальное не важно, не так ли?

Она поплыла навстречу новоприбывшим. Я осознал, что не замечал раньше некоторых нюансов в сложных лабиринтах великолепно упорядоченного ума леди Акфилд.

Ужин, как и следовало ожидать, оказался довольно тяжелым. Справа от меня сидела Дафна Болинброк, дочь леди Тенби, спокойная и приятная особа, а потому за первую перемену блюд я мог не беспокоиться. Но я слышал, как слева от меня Эдит отважно сражается с месье де Монталамбером, и, честно говоря, мне было нелегко сосредоточиться на собственном разговоре. Беда была в том, что по-французски Эдит говорила так же, как герцог по-английски, то есть ужасно, но не настолько плохо, чтобы предотвратить любые попытки общаться. Эдит не без напряжения бормотала о тех или иных местах Парижа, что они такие «bon»[22] и что Лондон такой «épouvantable»[23], а месье де Монталамбер попеременно то смотрел на нее с непонимающим видом, то, что еще хуже, когда ему казалось, что он понял ее замечание, обрушивал на нее бурный поток французских фраз, из которых она могла разобрать в лучшем случае несколько первых слов.

Переменили блюда, и я повернулся к Эдит, готовый облегчить ее страдания, но месье де Монталамбер отказался соблюсти английские правила хорошего тона и не захотел переключаться на свою соседку слева. Вместо этого, воспользовавшись легким улучшением качества разговора, которое обеспечил им мой бледный французский, он принялся страстно порицать правительство Франции, проводя загадочные для меня параллели с герцогом Деказом, министром Людовика XVIII.

– О чем мы разговариваем? – тихо спросила меня Эдит, пока неукротимый галл продолжал свои разглагольствования.

– Бог его знает. По-моему, о французской Реставрации.

– Вот те на.

По правде говоря, мы оба к тому времени уже порядком вымотались и мечтали о передышке, но герцог решительно игнорировал сидевшую слева от него леди Акфилд, а она, конечно же, была рада в этот единственный раз забыть о традициях.

Герцог сделал паузу и улыбнулся. Я почувствовал грядущую перемену темы разговора. Обнаружив, что я говорю по-французски лучше Эдит, он капризно решил продемонстрировать теперь свое владение английским.

– Любите вы секс? – любезно обратился он к ней. – Вы считаете, вы кончаете часто?

Именно в этот момент Эдит глотнула воды из своего бокала и, естественно, поперхнулась, вода попала ей в нос. Схватив салфетку, она тщетно пыталась выдать это за кашель. Я почувствовал, как справа Дафну начинает трясти от беззвучного смеха. Стол обуяла смеховая истерика, как это бывает со школьниками на уроке.

– Я думаю, – вмешалась леди Акфилд, почувствовав первые признаки гражданского неповиновения, – Анри спрашивает, как вам нравится в Суссексе.

Она говорила твердо, как учительница, обращающаяся к толпе расшалившихся школьников, но ее заявление неизбежно вызвало у всех новый приступ смеха. Эдит покраснела как рак и чуть не плакала в попытках подавить неуместное веселье.

Тут поднял глаза Чарльз. Он, естественно, все пропустил.

– Дорогая, – сказал он, – не помнишь, куда я дел второй чехол от своего ружья? Ричард хочет его завтра взять, а я ума не приложу, где он.

Его слова совершили то, чего не удалось его матери. Зарождающееся веселье будто окатили ледяной водой, и оно мгновенно потухло. Последовала мертвая тишина, потом Эдит произнесла:

– Ты одолжил его Билли Уэстбруку.

Снова поворачиваясь к своему утомительному собеседнику, она встретилась глазами со мной. И вот тогда, услышав терпеливый ответ Эдит и уловив усталость в ее голосе, я начал понимать, что, может быть, сделка оказалась для нее не такой уж легкой.

На следующий день я встал рано, но когда пришел в столовую, бо́льшая часть гостей уже были там и с аппетитом поглощали чудесный завтрак fin de ciècle[24], выставленный на буфете на серебряных блюдах. Я положил себе разнообразной, богатой холестерином снеди и сел на свободный стул рядом с Томми.

– Мы тянем жребий или нам просто скажут, кто где стоит? – спросил я.

– Жребий. У Чарльза есть такая ужасно модная серебряная штука с пронумерованными жетончиками. Мы будем их вытягивать, когда соберемся в холле. Самое важное – не получить место рядом с Эриком.

Я мог придумать тысячу причин, но по выражению лица Томми понял, что основная из них – обычное чувство самосохранения. Так получилось, что в результате от Чейза меня отделял только злополучный месье де Монталамбер. Я видел, как погрустнело его лицо, когда он вытянул свой жетон, но, может быть, он просто опасался угодить еще на одну лекцию о взаимоотношениях фунта и евро. Справа от меня оказался Питер Бротон. Всего стрелков было восемь человек, у четверых из них были заряжающие, так что с женами, собаками и так далее нас оказалось достаточно много, когда мы вышли во двор, чтобы рассесться по «ренджроверам», которые ждали на посыпанной гравием площадке. Эдит, как я заметил, с нами не было. Почему – я узнал после третьего гона, когда она появилась с термосами вкуснейшего бульона, сдобренного водкой (или без нее – для праведников).