Старик, который читал любовные романы - Сепульведа Луис - Страница 4

Не было в Эль-Идилио человека, который не провожал бы проходившего мимо алькальда презрительным взглядом. Излишняя потливость представителя власти тоже, разумеется, не работала на создание его хоть сколько-нибудь положительного образа.

Предыдущего алькальда в поселке, наоборот, уважали и любили. «Живи и не мешай жить другим» — было его девизом. Именно ему местные жители были обязаны сравнительно регулярным появлением у их пристани корабля с зубным врачом, почтой и многими полезными грузами. К сожалению, тот алькальд недолго продержался на своем посту.

Как-то раз он крепко поговорил с несколькими золотоискателями, и не прошло и двух дней, как его нашли с раскроенным черепом и уже наполовину сожранного муравьями.

Пару лет в Эль-Идилио не было ни одного человека, который обозначил бы присутствие эквадорской государственности в непроходимой сельве, где и сама линия границы проводится весьма условно. Видимо, никто из государственных служащих ни в одной провинции не совершил за это время проступка, в наказание за который его можно было бы перевести в такую дыру.

Каждый понедельник (понедельники вообще были особой страстью, своего рода пунктиком алькальда) весь поселок, презрительно ухмыляясь, наблюдал, как он поднимает национальный флаг на столбе у пристани. Так продолжалось до тех пор, пока во время очередной грозы порыв ветра не сорвал выцветшее полотнище и не унес его неизвестно куда в глубь сельвы. С флагом исчезла куда-то и уверенность в понедельниках, что, впрочем, никого особо не обеспокоило.

И вот алькальд прибыл на пристань. Он провел платком по лицу и шее и, выжав мигом промокшую насквозь тряпку, приказал поднять труп с каноэ на причал.

Погибший был еще достаточно молодым человеком, не старше сорока лет, светлокожим и довольно крепко сложенным.

— Где вы его откопали?

Шуар переглянулись, явно терзаемые сомнениями, стоит ли вообще отвечать на вопросы алькальда.

— Вы что, дикари, по-испански не понимаете? — рявкнул на них алькальд.

Один из индейцев набрался решимости и ответил:

— Выше по течению. Два дня пути отсюда.

— Поверните его так, чтобы я видел рану, — последовал приказ толстяка.

Второй индеец повернул голову трупа, и стало видно, что насекомые уже успели выесть ему правый глаз, тогда как левый еще отражал дневной свет голубой точкой. Рваная рана тянулась по шее покойника от самого подбородка до правого плеча. По ее краям торчали обрывки артерий и сухожилий, а в глубине уже копошились бесцветные черви.

— Все понятно, — заявил алькальд. — Вы его и убили.

Шуар попятились.

— Нет-нет, шуар никого не убивать.

— Не врите! Хватанули его мачете по шее — и дело с концом. Тут и дураку все ясно. — Потный толстяк вытащил из кобуры револьвер и навел его на перепуганных, растерявшихся индейцев.

— Нет, шуар не убивать! — осмелился повторить один из индейцев.

Алькальд заставил его замолчать ударом рукоятки револьвера по голове. По лбу индейца побежала тоненькая струйка крови.

— Вы, козлы, меня за кого держите? — свирепо оскалившись, спросил толстяк. — Нет обезьяны, меня так просто не проведешь! Этого парня убили вы, и никто другой! А теперь — марш за мной! В кабинете мне все расскажете. Главное — сформулируете, за что вы его, беднягу, зарезали. Хотя и с этим все ясно — ограбить хотели, вот и все ваши мотивы. Давайте, дикари, пошевеливайтесь. А вы, капитан, подготовьте судно к транспортировке двух арестантов.

В ответ хозяин «Сукре» лишь пожал плечами.

— Прошу прощения, ваше превосходительство, но сдается мне, что вы сейчас срете мимо очка. Эта рана нанесена не мачете. — В тишине, повисшей над пристанью, раздался спокойный, негромкий голос Антонио Хосе Боливара.

Алькальд снова зло отжал носовой платок и буркнул в ответ:

— А ты-то откуда знаешь?

— А что тут знать-то? Я что вижу, то и говорю. — Старик подошел вплотную к покойнику, наклонился над ним, еще раз повернул тому голову и пальцами развел края раны. — Видите? Вот здесь мышцы вспороты вдоль волокон. Возле челюсти разрывы очень глубокие, а ближе к плечу остаются только у самой кожи. Вглядитесь-ка: здесь явно не один, а четыре разреза.

— Ну и что за хрень ты мне хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать всего лишь то, что не бывает ножей с четырьмя клинками. Это когти. Этого человека убил ягуар. Взрослый крупный зверь. Вы подойдите сюда и понюхайте.

Алькальд провел платком по затылку и переспросил:

— Нюхать? А что его нюхать? Я и так вижу, что он уже гнить начал.

— А вы все-таки не поленитесь нагнуться и принюхаться. Не бойтесь: мертвецы не кусаются, да и черви, которые их пожирают тоже. Понюхайте его: одежду, волосы.

Преодолевая страх и отвращение, толстяк нагнулся и с почтительного расстояния обнюхал мертвеца, напоминая при этом выискивающую что-то на помойке трусливую собаку.

— Ну что, чем пахнет?

От группы наблюдавших за происходящим отделилось несколько самых любопытных, которые тоже стали принюхиваться к разлагающимся останкам.

— Понятия не имею, — ответил алькальд. — Да и что я тут должен был унюхать? Ну, кровью пахнет, червями…

— Кошачьей мочой воняет, — сообщил один из любопытных.

— Да, — кивнул старик, — только помочился на этого гринго не кот, а кошка. Очень большая кошка.

— Это еще не доказывает, что не они его убили, — заявил алькальд, желая дать всем понять, кто здесь представитель власти.

Впрочем, общее внимание уже переключилось на Антонио Хосе Боливара. Старик еще раз внимательно осмотрел труп и сказал:

— Его убила самка. Самец, скорее всего, остался где-то там, где это случилось. Может быть, этот гринго его даже ранил. Самка убила его и пометила жертву своей мочой, чтобы никто из животных не осмелился тронуть ее добычу, пока она будет разыскивать скрывшегося в сельве самца.

— Это все вилами по воде писано, — вновь подал голос алькальд. — Развесили тут уши! А я уверен, что эти дикари убили его, а затем, чтобы отвести от себя подозрение, облили кошачьей мочой. Алиби, понимаешь ли, хотели себе обеспечить!

Индейцы собирались было что-то возразить, однако направленный прямо на них ствол заставил их промолчать.

— А зачем им, спрашивается, было его убивать? — глядя куда-то в сторону, поинтересовался доктор Лоачамин.

— Как зачем? — переспросил алькальд. — Странный вопрос! Тут, по-моему, все ясно. Убили, чтобы ограбить. А какие для убийства еще могут быть причины? Чтобы заполучить себе чужие шмотки и всякое барахло, эти дикари ни перед чем не остановятся.

Старик при этих словах поморщился, отрицательно покачал головой и посмотрел на дантиста. Тот сразу понял, к чему клонит Антонио Хосе Боливар, и, нагнувшись над мертвецом, стал обшаривать его карманы. Через несколько секунд перед Слизняком на доски пристани легли вещи погибшего.

Наручные часы с браслетом, компас, бумажник с деньгами, бензиновая зажигалка, охотничий нож, серебряная цепочка с кулоном в форме лошадиной головы… Старик сказал несколько слов одному из шуар на его языке, и тот, проворно спрыгнув в каноэ, передал на пристань брезентовый защитного цвета рюкзак.

Рюкзак открыли и извлекли из него, помимо принадлежностей для чистки ружья и пачки патронов, пять крохотных шкурок котят ягуара. Ни один из этих маленьких кусочков пятнистого меха не превышал в длину двадцати — двадцати пяти сантиметров. Шкурки были пересыпаны солью, что не мешало им издавать омерзительную вонь, не такую, впрочем, сильную, как та, что шла от самого мертвеца.

— Ну что ж, ваше превосходительство, по-моему, дело можно смело считать раскрытым, — заметил дантист.

Алькальд, не переставая потеть, переводил взгляд с индейцев на старика, с него на остальных обитателей поселка, затем на дантиста и снова на индейцев. Судя по всему, сказать ему было нечего.

Сами шуар, едва увидев шкурки котят, обменялись между собой несколькими явно тревожными фразами и попрыгали в каноэ.

— Стоять! Куда рванули? Будете стоять здесь, на пристани, пока я вас не отпущу или не придумаю, что еще с вами делать! — заорал Слизняк.