Затерянный город Z. Повесть о гибельной одержимости Амазонией - Гранн Дэвид - Страница 68

Внезапно я поскользнулся в грязи и плюхнулся коленями в воду. Какие-то колючие тростники разодрали мне кожу на руках и ногах, показались струйки крови. Я громко позвал Паулу, но ответа не получил. В изнеможении я отыскал поросшую травой кочку, над которой было всего несколько дюймов воды, и сел. Штаны у меня наполнились водой. Я слушал лягушек. Солнце обжигало мне лицо и кисти рук, и я плескал на себя мутную жижу в тщетной попытке хоть как-то остудиться. Вот тогда-то я и вынул из кармана ту самую карту Шингу, на которой мы с Паулу в свое время прочертили свой предполагаемый маршрут. Буква Z посреди нее вдруг показалась мне какой-то насмешкой, и я стал проклинать Фосетта. Я проклинал его за Джека и за Рэли. Я проклинал его за Мюррея, и за Раттэна, и за Уинтона. И я проклинал его за себя самого.

Через какое-то время я снова поднялся и попробовал найти правильную дорогу. Я все шел да шел; в одном месте вода была мне по пояс, и я поднял коробку и сумку над головой. Всякий раз, когда я думал, что добрался до конца мангрового леса, передо мной открывалась новая прогалина — обширные поляны высоких, мокрых тростников, кишащие тучами пиумов и москитов, которые в меня впивались.

Я как раз прихлопывал москита у себя на шее, когда услышал в отдалении какой-то шум. Я замер, но ничего не увидел. Сделал еще один шаг, и шум стал громче. Тогда я еще раз позвал Паулу.

И тогда я снова это услышал — странное кудахтанье, почти как смех. Темная фигура метнулась в высокую траву, и еще одна, и еще. Они приближались.

— Кто здесь? — спросил я по-португальски.

Еще какой-то звук раздался позади меня, и я резко повернулся: трава колыхалась, хотя ветра не было. Я пошел быстрее, но вода становилась все глубже и шире, в конце концов все это стало напоминать озеро. Я оторопело смотрел на берег, который был ярдах в двухстах впереди меня, и тут заметил приткнувшееся в кустах алюминиевое каноэ. Хотя весла не было, я положил внутрь коробку и сумку и сам, задыхаясь, влез в лодку. Тут я снова услышал все тот же звук и стремительно обернулся вправо. Из зарослей высоких тростников высыпали десятки голых ребятишек. Они ухватились за края каноэ и стали переправлять меня через озеро, всю дорогу оглушительно хохоча. Когда мы снова оказались на берегу, я выкарабкался из каноэ, и дети отправились вслед за мной вверх по тропинке. Мы добрались до деревни куйкуро.

Паулу сидел в тени ближайшей хижины.

— Простите, не вернулся за вами, — проговорил он. — Я не думал, что у меня это получаться.

Жилет у него собрался складками на шее, и он тянул воду из чаши. Он протянул чашу мне, и, хотя вода была некипяченая, я стал жадно ее пить, не обращая внимания, что она льется по шее.

— Теперь вы немножко представлять, как было Фосетту, — заметил он. — Теперь домой, нет?

Не успел я ответить, как к нам подошел один из взрослых куйкуро и предложил следовать за ним. Я секунду поколебался в нерешительности, а потом побрел вслед за ним через пыльную центральную площадь, диаметр которой был ярдов двести пятьдесят: мне сказали, что она самая большая на Шингу. Недавно произошли два пожара, охватившие хижины, стоящие по периметру площади: пламя перекидывалось с одной пальмовой крыши на другую, и почти все поселение превратилось в пепел. Куйкуро остановился у одного из уцелевших строений и пригласил нас войти. Возле двери я увидел две великолепные глиняные скульптуры — лягушки и ягуара. Я любовался ими, когда из тени выступил громадный человек. Сложен он был как Тамакафи, мифический шингуанский воин, судя по легендам, настоящий великан с руками толстыми, как бедра обычного человека, и ногами широкими, как человеческая грудь. Одетый в тесный купальный костюм, он был подстрижен под горшок, и от этого его угрюмое лицо казалось еще внушительнее.

— Я Афукака, — произнес он неожиданно мягким, спокойным голосом.

Было ясно, что это вождь. Он предложил нам с Паулу обед — по чашке риса с рыбой, которые подали нам его две жены, сестры. Казалось, его интересует внешний мир: он задал мне множество вопросов про Нью-Йорк, его небоскребы и рестораны.

Во время нашего разговора хижину вдруг наполнили приятные мелодичные звуки. Я обернулся к двери и увидел, как внутрь входит группа танцовщиц и музыкантов, играющих на бамбуковых флейтах. Мужчины голые, с искусными изображениями рыб, черепах и анаконд на руках и ногах; красные, оранжевые и желтые полоски краски лоснились от пота. Глаза у большинства обведены черным, что напоминало маскарадные маски. Головы увенчаны большими пестрыми перьями.

Мы с Афукакой и Паулу встали, а пришедшие заполнили хижину. Мужчины сделали два шага вперед, потом назад, потом снова вперед, не переставая все время дудеть в свои флейты, иные из которых были длиной футов десять — красивые куски бамбука, издававшие гудящие звуки, точно ветер, когда его ловишь бутылкой. Несколько девушек с длинными черными волосами танцевали рядом с мужчинами, руки каждой лежали на плечах стоящей перед нею, так что они образовали цепочку; они также были обнажены, если не считать ожерелья из раковин улиток на шее да улури — треугольника из темной ткани, прикрывающего лобок. Некоторые из девочек-подростков недавно побывали в предписанной обычаем изоляции, и тела у них были бледнее, чем у мужчин. Их ожерелья пощелкивали, когда они топали ногами, добавляя к музыке немолчный ритм. Группа на несколько минут окружила нас, потом нырнула в низенькую дверь и исчезла на площади: звук флейты затих, когда музыканты и танцовщицы вошли в следующую хижину.

Я спросил у Афукаки об этом ритуале, и он ответил, что это праздник, посвященный духам рыб. — Это способ соединиться с духами, — пояснил он. — У нас сотни церемоний, и все очень красивые.

Через какое-то время я упомянул о Фосетте. Афукака почти в точности повторил то, что рассказывал мне вождь калапало.

— Должно быть, его убили те, свирепые индейцы, — произнес он.

И в самом деле, казалось вполне вероятным, что одно из более воинственных племен региона — скорее всего, суйя, как предположил Алоике, а может быть, кайяпо или шаванты, — умертвили отряд; едва ли все три англичанина погибли от голода, если учесть способность Фосетта на протяжении длительных периодов выживать в джунглях. Но все полученные мною свидетельства доводили меня только до этого пункта, и я вдруг почувствовал, что готов смириться и отступить.

— Только лес знает все, — изрек Паулу.

Пока мы беседовали, к нам приблизилась забавная фигура. Кожа у этого человека была белая, если не считать обожженных на солнце участков; у него были спутанные светлые волосы. Одет он был в мешковатые шорты, без всякой рубашки; при нем имелось мачете. Это был не кто иной, как Майкл Хекенбергер.

— Вот вы и добрались, — промолвил он, с улыбкой оглядывая мою промокшую, грязную одежду.

Слухи подтвердились: его действительно усыновил Афукака, выстроивший ему хижину рядом с собственным жилищем. Хекенбергер рассказал, что проводит здесь исследования все последние тринадцать лет — то уезжая, то возвращаясь. За это время ему пришлось сражаться с самыми разными напастями — от малярии до опасной бактерии, из-за которой у него стала отслаиваться кожа. Однажды в его теле поселились личинки — как у Мюррея.

— Это было жутковато, — признался Хекенбергер.

Из-за распространенного мнения, что Амазония — рай поддельный, большинство археологов давно оставили глухой край Шингу.

— Они решили, что это археологическая «черная дыра», — заметил Хекенбергер, добавив, что Фосетт был среди них «исключением».

Хекенбергер хорошо знал историю о Фосетте и даже сам когда-то пытался провести расследование его участи.

— Я восхищаюсь им — как и тем, что он в свое время сделал, — объявил Хекенбергер. — Он был из тех, кто не помещается в рамки обычной жизни. Что и говорить, человек, который решится прыгнуть в каноэ или прийти сюда пешком — хотя некоторые из индейцев, как известно, пытаются… — Он не договорил, словно опасаясь последствий.