Врачеватель. Олигархическая сказка - Войновский Андрей Сергеевич - Страница 59

Обогнув площадь и оставив справа по борту пожарную часть, машина остановилась возле ворот женского Зачатьевского монастыря. Все четверо не спеша вышли из машины. Хотелось бы отметить одну характерную деталь: за все время следования никто из них не проронил ни единого слова.

Чуть поодаль остановились два джипа, из которых вышли бравые ребята в костюмах и галстуках и принялись внимательнейшим образом осматривать местность и близстоящие строения.

– Владик, – обратилась к нему Лариса Дмитриевна, – я тебе очень благодарна, что ты не оставил Сережу и поехал с нами. У тебя замечательное сердце, и ты настоящий друг. Благослови тебя, Господь!

– Да ну что вы, тетя Лариса, это же не мешки таскать. Хотя… – он окончательно потерялся, не зная, что ответить. – Ай!.. В общем, все нормально.

– Леня, – она посмотрела на охранника, – вы с Владиком оставайтесь здесь, а меня Сережа проводит.

Так и не сумев поднять глаза, Леонид утвердительно кивнул головой.

Осенив их крестным знамением и поклонившись, она едва слышно произнесла:

– Да пребудет с вами Господь, спаситель наш! Прощайте, дорогие мои.

Взяв за руку сына, Лариса Дмитриевна неспешной, но твердой походкой направилась к открытой калитке монастыря. Подле нее они и остановились.

– Сереженька, родной мой сыночек, – она посмотрела на него глазами, полными любви, но странно, не было в них сейчас ни горечи, ни сожаления. Эти глаза смотрели ясно и открыто. – Ты уже взрослый. Ты вырос и все понимаешь. Я, как видишь, свой выбор сделала. Надеюсь, со временем ты меня простишь. Вообще знай: без прощения ничего бы не было. И нас, наверное, не было бы тоже. Ты только не грусти. Я же не умерла. Я живу, и мне так будет, наверное, легче. А у тебя не должно быть повода для грусти. Слышишь? Уныние – грех.

Лариса обняла сына, и они долго еще так стояли у ворот Зачатьевского монастыря, не обращая внимания на редких прохожих, карканье ворон и сильный порывистый осенний ветер. Такой же резкий и пронизывающий, как во дворе больницы, когда прощались Филарет с Остроголовым.

– Ты береги их всех, Сереженька, – она с нежностью гладила его мягкие волосы. – Люби сестру, отца и, конечно, же Мартышкина своего. Она у тебя очень хорошая. Я ее полюбила. А отца почитай. Он этого больше многих заслуживает… Ну что, сыночек, все? Давай прощаться?

Когда Лариса скрылась за стенами монастыря, Сергей неподвижно стоял и смотрел на калитку, которую его мать без суеты, одним движением руки закрыла за собой, и лишь абстрактному, усердно-творческому воображению не стоило б особого труда представить, что эта застывшая человеческая фигура стоит здесь уже очень и очень давно. Может, даже раньше, чем появилась на центральной площади ленинская голова или – что еще удивительнее – торговые ряды, сохранившиеся аж с девятнадцатого века.

– Дядь Лень, – обратился к охраннику Владислав, когда они остались вдвоем, – а зачем нам столько охраны? БТРа только не хватает со взводом автоматчиков. В сортир тоже будут сопровождать?

– Если потребуется, то будут, – невозмутимо ответил Леонид.

– Да-а-а, – задумчиво протянул Владислав. – Не вижу особого смысла. Если захотят, то все равно достанут. И потом, мы-то для них какой интерес можем представлять? Правда, если только нас взять в заложники…

– Сам же все понимаешь, – сказал охранник, набивая трубку табаком. – Чего тогда спрашиваешь?

– Да это я так, больше к слову. Просто мне такая жизнь не по душе.

– Зато не бомжуешь и по вокзалам не побираешься.

– Видно, у нас без крайностей никак не получается, – Владислав иронично улыбнулся, – либо бомж, либо в сортир с охраной. Когда же, наконец, что-то посередине появится?

– Это ты спроси, – Леонид усердно раскуривал трубку, – у Сережкиного отца. Да и у своего тоже.

Владислав не ответил. Он только задумчиво качал головой, глядя на неподвижно стоящего Сергея у ворот Зачатьевского монастыря.

Время шло, и становилось понятно, что Сережу уже давно пора каким-то образом выводить из оцепенения, но делать это очень осторожно и очень-очень деликатно. И дело даже не в том, что Леонид с Владиславом ясно осознавали: сам он с места не сдвинется, – но в том, что эмоционально это честное и пока еще открытое всему миру сердце могло бы просто не выдержать переживаний, лавиной свалившихся на него.

Подойдя к Сергею, Владик тихо спросил:

– Сережа, ты как? Может, пойдем? Или ты еще хочешь побыть здесь? В конце концов, мы же никуда не торопимся.

– Ну что ты со мной, как с ребенком, – услышал он в ответ тихий и на удивление спокойный голос Сергея. – Со мной все в порядке. Просто стою. Стою и думаю. Ладно, все, пойдем.

Они подошли к машине. Передняя пассажирская дверь была открыта, и Сергей как-то грузно и неуклюже опустился на порог автомобиля, сжав обе руки в кулак и опустив голову:

– Владька, скажи: ну и что мне теперь делать?

– Я не знаю, Серега. Не могу себя представить в твоей ситуации.

– А у тебя ее и не будет. У тебя «товарищи родители» из другого теста. Да и слава Богу.

– А я что, в этом виноват? – искренне удивился услышанному Влад.

– Да ты что, старик? – Сергей поднял голову и грустно улыбнулся. – Во всем виноваты обстоятельства. И все, что связано с ними. Вот так… Мне кажется, что я эту дорогу до Киржача могу проехать от начала и до конца с закрытыми глазами. Я за эти месяцы, наверное, раз двадцать мать сюда возил. Это дядя Сережа, друг отца… Ну, в смысле, Филарет… Одним словом, духовник ее сюда определил. Она же здесь месяц жила… Как послушница, что ли?

– А что, Сережа, мать окончательно решила принять постриг? – ненавязчиво встрял в беседу Леонид.

– Да, дядь Лень, да. Окончательно и в ближайшее время.

– Подожди! – встрепенулся Влад. – Так ведь по канонам, насколько знаю, нельзя. Лариску же удочерили, а она несовершеннолетняя.

– В том-то и дело, что можно. Мать с отцом, видно, договорились. Официально мы ее еще не удочерили. Поэтому можно. А так, и у игуменьи уже есть благословение епископа-смотрителя, и понятно, что отец этот монастырь приведет в порядок… Вот и получается, что всем хорошо и обоюдно выгодно. – Сергей поднялся и, достав из кармана пальто сигареты и зажигалку, закурил. – Я тебя с Федей Зямкиным знакомил? – спросил он Влада.

– Нет. А кто это?

– Это муж нашей загадочной баронессы. Клевый парень, кстати. Мой друг. Он меня к поступлению готовил, да видать микробиолог из меня хреновый. Но зато имею другой талант и куда более существенный: сын богатого человека. А это, как понимаешь, редкий дар.

– Серега, ну а чем я тогда от тебя отличаюсь? – засмеялся Влад.

– Самым главным. Ты вон уже книгу написал, да такую, что ее сразу издать решили. И отец твой, уверен, в протекции не участвовал. Я же его знаю. А мое будущее жестко определено – наследник… Слушай, Влад, что-то очень водки хочется. Ты как?

– А я только «за».

– Ну тогда вот как сделаем: мы с Федькой в подвале флигеля лабораторию оборудовали. Так вот там, старик, то ли аура какая-то особенная, но пьется, я тебе скажу, лучше, чем на свежем воздухе. Дядь Лень, – обратился он к охраннику, – ты с нами?

– Я с вами, – по-прежнему невозмутимо ответил тот. – Только сначала до дома доедем. Ладно? Хочешь, я поведу?

– Нет, спасибо, не хочу. Я в порядке.

Докурив сигарету, Сергей, огибая капот машины, неторопливо направился к водительской двери, но затем, вдруг резко обернувшись, помчался к монастырским воротам. Добежав до калитки, остановился, с силой стукнув кулаком по кирпичной стене. Слезы катились по лицу, а он и не пытался этому воспрепятствовать. Просто стоял оперевшись руками о стену и плакал. И кто знает, что в эту минуту творилось в душе Сергея? Может, смятение? Но кому позволено его за это упрекать? Да и кому вообще когда-либо было позволено кого-то осуждать за слезы? Пусть даже и мужские. Это все, наверное, она, русская осень, так действует на нас.