Книга на третье - Бормор Петр - Страница 13

— Раритет. Память о прадедушке.

— Вам такое, небось, и не снилось!

— Да где уж нам… Разве ж есть время поспать?

— Когда можно вместо этого в Интернете потрепаться?

Эпилог

…………?

— Кукушка, кукушка, сколько мне лет осталось?

— Издеваешься? — нахмурилась кукушка.

— Да где уж мне… — вздохнул Агасфер.

— Капитан, как же так? — кричали с борта вслед отплывающей шлюпке. — Вы же должны оставлять корабль последним?!

— Вы и есть последние, — ответил капитан, усердно работая веслами. — Я оставляю корабль вам.

— Питек, ты где?

— У-у-у… — раздалось из ветвей.

— Питек, слазь с дерева, не валяй дурака.

— У-у-у…

— Так, признавайся, что ты натворил? Почему прячешься?

— У-у-у…

— Нет, что-то ты всё-таки натворил! Тебя совесть мучает, да?

— У-у-у…

— А ну-ка! Ты что, ел от тех плодов, от которых тебе запретили есть?

— У-у-у…

— Ну и как? Живот болит?

— Ы-ы-ы…

— А ведь тебя предупреждали!

— У-у-у…

— И не стыдно тебе?

— Э-э-э…

— Питек! Когда ты уже наконец поумнеешь? И начнешь слушаться старших?

Вместо ответа с дерева прицельно упал перезрелый банан.

— Вот, значит, как?

— У-У-У!

— Питек! Ну будь человеком!

…и это проклятие действует до сих пор.

— Ну хорошо, Василиса, — сдался Кощей. — Только тебе расскажу. Смерть моя на острие иглы.

— А игла?

— Игла, игла… А, ну конечно! Игла в утке… то есть в яйце, но яйцо в утке. А утка в зайце.

— А заяц?

— Кажется, в сундуке. А сундук… — Кощей наморщил лоб, мучительно вспоминая. — Вот елки-палки, куда же я сундук-то засунул?

Сидит Кощей Бессмертный на своем троне, в носу ковыряет, а в глазах — тоска.

Вбегает добрый молодец.

— Ага! Ну всё, Кощей, вот она, смерть твоя! — и яйцо хрустальное показывает.

— Брешешь, небось? — усомнился Кощей.

— Зуб даю! Она самая, смерть твоя.

Размахнулся — и разбил яйцо об пол. Посмотрел Кощей на осколки печально.

— Дурак ты, Иванушка. Смерть мою зачем-то разбил…

Слез с трона, достал метелку и совок, смел осколки.

— И что у тебя, Иванушка, за идеи странные? Третий раз ты меня убить пытаешься. Ну, в первый раз я тебя простил, хотя ты мне своим Кладенцом всю мантию изрезал в семнадцати местах. Бывает, с кем не случается. И во второй раз простил, когда ты с той дурацкой иголкой приперся. Ну с чего ты взял, объясни мне, что я помру, если мне ее в задницу воткнуть?! Пошлые у тебя шуточки, Иванушка. Плоские, да-с! А теперь ты тут старинный хрусталь бьешь — и опять без толку…

Высыпав осколки в мусорное ведро, Кощей опять взгромоздился на трон.

— Ладно, шут с тобой, на этот раз тоже прощу. Но больше чтоб я тебя не видел, халтурщик!

— Но, батюшка-Кощей, я же… Ну вот как есть был уверен! Мне Баба-яга сказала…

— Твоя Баба-яга — выжившая из ума старуха со странными фантазиями. Ладно, ступай с глаз моих долой, не нужен ты мне боле.

Когда огорченный Иванушка ушел, Кощей еще немного посидел в расстроенных чувствах, а потом отправился к Василисе в покои.

— Ну что, Кощеюшка, какие новости?

— Опять Иван приходил.

— Что-нибудь получилось?

— А что, по мне не видно?

Кощей сел в позу лотоса напротив Василисы.

— Четыреста лет живу. Всю мудрость Чи познал, и мудрость Ба, и мудрость Ка, и мудрость… какой только не познал! Все чакры открыты! По целым неделям из транса не выхожу! Карма — аж переливается! Но как мне перейти на новый уровень, если меня ни одна зараза не берет? Я уже и в кипящее молоко нырял…

— И как?

— Только продукт испортил.

— А я тебе пирожков напекла… Может, попробуешь?

— А с чем пирожки?

— Да кто с чем. Волчий корень, вороний глаз, беладонна, цианистый калий…

— Ну давай свой пирожок. Авось, поможет.

Герольд вышел на площадь, откашлялся и закричал:

— Как уже было объявлено, Их Величество Георг Тридесятый изволят скучать. В великой своей доброте и мудрости они велели устроить турнир лучших лжецов всего королевства, для развлечения и увеселения. Тому, кто расскажет самую лучшую небылицу и самую наглую ложь, Их Величество даруют мешок золота и корову в придачу. Итак, турнир объявляется открытым. Начинайте!

Три дня и три ночи лучшие лжецы со всего королевства состязались в ловкости языка и изощренности фантазии. Но победителем, конечно, оказался… король.

Ибо то, что он может кому-то за просто так отдать мешок золота — есть самая гнусная ложь и самая наглая небылица!

— Уже лучше, — хихикнул уродец. — Попробуй еще раз.

— Твое имя, — медленно проговорила королева, — Румпен… Реппелле… Раппопо…

— Ну же, ну!

— Рампопо… Репупе…

— Сама ты «репупе»! — обиделся гном. — Ну что, сдаешься?

— Сдаюсь, — кивнула королева и заплакала.

— Мое имя, — важно заявил гном, — Румпенцви… Равенкло… Рампунце… Сейчас, минутку. Репепеш… Рамфори… Рефере…

До глубокой ночи, а потом и до самого утра пытался гном выговорить свое имя. Под утро не выдержал, плюнул и убежал от стыда куда глаза глядят. И больше в той стране никто не встречал Рамштихе… Растро… Распре… Румпеншильд… Ну, вы поняли, кого.

— Осторожно! Не наступи на мои круги!

— Тьфу ты! — римский солдат споткнулся на бегу, потерял равновесие и едва не упал. Оглянувшись, он увидел невозмутимого старика, чертящего что-то палочкой на песке. Раздосадованный солдат уже замахнулся мечом, но встретил спокойный взгляд старика и неожиданно устыдился. Нападать на безоружного мирного жителя, да еще, кажется, полоумного… Невелика доблесть!

— Фиг с тобой, живи! — легионер сплюнул в пыль и побежал дальше.

…через год Архимед нашел свою точку опоры и перевернул мир к чертовой матери.

— Нет, ну куда катится наша цивилизация! — уныло вздохнул один человек. — Какое падение моральных устоев! Какое бескультурье!

— А нравы, ты про нравы скажи, — добавил другой.

— А ну их… нравы, — первый махнул рукой. — Вот ты мне скажи, что должен делать почтительный сын, когда его отец становится стар и немощен?

— Съесть, — без тени сомнения отозвался второй.

— Вот именно, съесть. А мой сын на меня вчера знаешь как посмотрел? — первый скорчил рожу. — И сплюнул даже, как будто я и не отец ему, а что-то вовсе несъедобное.

— А ты что?

— Ну, что, что… Убил, конечно.

— Это правильно. К детям надо со всей строгостью.

— Конечно. А то кто тебя на старости лет топором пристукнет? Никто. Так и будешь ходить, пока не помрешь от какой-нибудь позорной трясучей лихорадки.

— Моего дядю вчера съели, — заметил второй в утешение.

— Да? — оживился первый.

— Да. Лучше бы и не брались. Зажарили, представляешь?

Первый передернулся.

— Гадость какая! Паленое мясо!

— Говорят, так вкуснее.