Две недели в июле - Розен Николь - Страница 17

Завтра они уедут на целый день. Еще одна возможность побыть только вдвоем, без остальных. И, как она надеется, поговорить наконец о будущем. Потому что дни проходят. Ее отъезд все ближе и ближе, скоро они снова разлучатся, как и прежде. Что-то изменилось? Она может надеяться? Клер чувствует, как ее охватывает тревога. Думает о том, что сказал ей вчера по телефону Жером. Новости о мальчиках, день и час их возвращения в Париж.

— Ты остаешься в горах? — спросила она.

— Да, еще на неделю, а потом возвращаюсь на работу. А что?

— Ничего. Просто так.

Один ли Жером? Или уже с другой женщиной? Она не осмелилась его спросить. Мальчики расскажут.

— А как ты? Все в порядке?

Он не знает, где она, с кем. Она еще ничего не говорила сыновьям, хотя очень хотела объявить им новость. Хорошо сделала, что сдержалась. Еще рано.

— Да, да. Поговорим, когда вернешься. Хорошо?

— Хорошо, целую.

Они прощаются, говоря друг другу «целую», как это делают добрые друзья.

Новая волна тревоги накатывает на нее. Жером ушел, она потеряла его. Жером… Она любила его голос, смех, то, как он говорит. Сейчас ей надо заснуть. Уже поздно принимать снотворное, иначе завтра можно проспать весь день. Она ищет тепло тела Марка. Но и это не согревает ее. Скорее бы наступило завтра и разошлись все ночные тени.

11

Бланш

Как тихо в доме, думает Бланш. Ни звука. Даже птицы в саду умолкли. Жгучий полуденный свет пробивается сквозь опущенные жалюзи, прочерчивая полоски в затемненной спальне. Какая приятная тишина… Бланш закрывает глаза. Клеман повез Мелани к бабушке и дедушке, Эмилия где-то в глубине сада. Можно еще поспать. Хорошо, что в тот вечер я оставила их одних. Да еще этот день. Без нас. Что они сейчас делают? Она представляет их в какой-нибудь деревне или сидящими под деревом у дороги. Остановились, наверное, перекусить.

Хорошо, что я приготовила им корзинку с провизией. Помидоры, крутые яйца, хлеб, ветчина — все было заботливо завернуто в клетчатые салфетки. Сегодня утром, когда она принесла им эту корзинку, она увидела во взгляде Клер, что это ее тронуло. Ну, зачем же, мы купили бы что-нибудь по дороге. Ну что вы, это доставило мне удовольствие. Марк покачал головой, и она прекрасно поняла, о чем он подумал. Она неисправима, моя дорогая Бланш. Всегда готова оказать услугу. Он улыбнулся так, как улыбался только ей. Детской невинной улыбкой.

Быть доброй легко и приятно. Это успокаивает. И вот уже проходит напряжение, которое держало ее несколько дней с момента появления Клер. Она снова спит, не просыпаясь от кошмаров, черные мысли не одолевают ее посреди ночи. Какое облегчение, что прошел страх. Она больше не боится. Не боится, что Клер отнимет у нее Марка. Достаточно было с ним поговорить, обсудить простые, очевидные вещи — все, что делало его переезд в Париж невозможным. Да и как она могла вообразить, что это возможно? Не так просто сменить университет, особенно когда ты занимаешь там такое почетное и завидное место. А все другие обязанности Марка, все эти общества и ассоциации, в которых он участвует, его политическая деятельность? А весь круг их друзей? Нельзя одним махом отбросить то, что в течение долгих лет составляло твою жизнь. И самое главное, нельзя покинуть тех, с кем не расставался никогда, даже в самые худшие времена. Никто и ничто не могло разлучить их до сих пор. Нет, он не уедет из-за Клер. Бланш ведь видела, что после их разговора он изменился. Погрустнел, стал озабоченным. Очевидно, что он понял, даже если это было непросто. И это хорошо. Надо было поставить его перед реальностью. У него есть ответственность. Она, Бланш, просто обязана была это сделать. Было бы непорядочным оставить Клер с ее иллюзиями. Это было бы плохо. А она только выполнила свой долг, когда напомнила ему об этом. В их маленькой группе она сыграла ту роль, которую играла всегда. Она — их совесть. Во времена Ирен именно она не дала всему развалиться, сделала так, что они не расстались. Даже ценой своих собственных страданий.

Бланш потянулась. Она чувствует себя щедрой, доброй, благожелательной. Теперь, когда опасность устранена, можно и смириться с мыслью, что потом Марк и Клер будут жить вместе. Она может даже поддержать их, помочь им. Она с удовольствием представила, как они поселятся рядом с ней, как она будет для них образцом, своего рода опекуном. Она будет любить их, а они будут любить ее.

Потому что — как бы ни казалось это странным — с тех пор, как она сблизилась с Клер, она ее оценила. Ничего общего с Ирен. Ей, Бланш, нечего опасаться. Клер хрупкая женщина, и именно эта хрупкость привлекает к ней. Она страдала и нуждается в помощи. Поэтому она ходит к психоаналитику. Но что может сделать для нее он, Марк, чего бы не смогла сделать она, Бланш? Она чувствует себя сильной, способной оказать покровительство. Она могла бы ее поддержать, посоветовать, направить. Если надо залечить раны, то ничто не сравнится с дружбой, ничто не сравнится с любовью.

Ей нравится представлять себе, как они будут жить все вместе. Естественно, Клер придется переехать с мальчиками в их город. Конечно, не сразу. Но через некоторое время, почему бы нет? Город красивый, университетский, с богатой культурой. И жизнь здесь намного легче и приятнее, чем в Париже. Клер не составит большого труда найти работу. Конечно, потребуется время, чтобы привыкнуть ко всему, прежде чем они поселятся вместе в одной квартире. И мальчики должны принять изменения, познакомиться с Марком и со всем его окружением. Нельзя форсировать ход событий, пусть время сделает свое дело. Она знает, что один из мальчиков очень музыкален. Она сможет давать ему уроки, поможет поступить в Консерваторию. Они будут приходить к ней вчетвером ужинать, регулярно, несколько раз в неделю. Клер будет советоваться с ней, когда будет привыкать к новой жизни и к новому городу. Она познакомит ее со своими друзьями, поможет ей войти в их круг, найти работу. Она воображает себе вечера, которые они будут проводить все вместе, вокруг нее, в теплой атмосфере ее дома. Ну да, все будет очень хорошо. Клер может иметь еще детей, возраст ей это позволяет. И она будет заниматься этим их ребенком, будет ему тетей или даже приемной бабушкой. Клер младше ее только лет на десять, но это уже другое поколение. Ей кажется, что она ближе к Мелани…

Ею овладевает легкое беспокойство. Ребенок… Для нее уже все кончено. Она думала о ребенке, когда возникла Ирен. Мелани было пять лет, Марк был согласен. С появлением Ирен все изменилось. Не могла же она забеременеть именно тогда, когда Марк отдалился от нее. В последующие пять лет, с Клеманом, этот вопрос просто не возникал. Она даже не задумывалась почему. Просто так было. А сейчас она знает, что только Марк мог быть отцом ее детей.

Ее беспокойство растет. Она всегда знала, что никогда не любила Клемана так, как Марка, и что сошлась с ним по причинам, в которых ей до конца трудно признаться даже себе, потому что они не делают ей чести. Чтобы не быть одной, когда Марк и Ирен были так беззастенчиво счастливы. Чтобы сохранить Марка около себя, зная, как он привязан к Клеману. Она использовала Клемана, в этом вся правда. А потом было слишком поздно. Почему после исчезновения Ирен она ничего не сделала, чтобы вновь завоевать Марка? В то время она еще могла бы родить ему ребенка. Ей было тогда примерно столько же, сколько сейчас Клер. Надо посмотреть правде в глаза. Марк ей этого не предлагал. Однако он не оставлял ее совсем. Тогда почему? Он перестал ее любить? Нет, не поэтому. Он никогда не переставал ее любить. Он и сейчас ее любит, доказывает ей это каждую минуту. Может, она не хотела ранить Клемана? Тогда бы он понял, что все эти пять лет им пользовались, чтобы заполнить пустоту, а теперь он должен освободить место. Невозможно.

Но она также знает, что есть другая причина, которая касается только ее и никого другого. После жизни с Ирен, жизни, в которой секс играл основную роль, Марк не мог вернуться к ней. Потому что с ней эта сторона никогда не была удачной, по-настоящему счастливой, никогда не приводила в восторг. Никогда так, как с Ирен. Никогда так, как сейчас с Клер.