До свидания, Сима - Буркин Станислав Юльевич - Страница 39

Мы перешли через улицу и пошли по Аллее Славы к огромному подсвеченному Вечным огнем монументу в виде матери, дающей сыну винтовку. Мы его называли в шутку «Подержи, мать, винтовку, за пивом сбегаю», но на самом деле, когда поднимаешься по лестнице к Вечному огню и оказываешься под титаническими фигурами, то испытываешь трепетное чувство патриотизма и гордости. Под памятником с двух сторон стелы с именами более семидесяти тысяч горожан, погибших в годы Великой Отечественной.

— Здесь и мои родственники есть! — с гордостью сказал я и нашел на бронзовых плитах четыре свои фамилии.

— А моих здесь штук двадцать, — сказал Диман, и я поверил ему на слово. — Вот видишь, а ты хочешь предать их. Ведь каждый из них мог сказать, что от него одного на фронте все равно ничего не изменится. Но они боролись из…

— Да брось ты козу пороть! — перебил его я и отмахнулся. — Развел пропаганду, тоже мне. Что-то я не припомню, чтобы ты уж очень в армию рвался. Небось тоже билетик прикупил себе.

— Так это, — замялся он, — совсем другое дело. И время другое.

— Вот и у меня тоже другое. Все другое. И вообще, хватит политикам паразитировать на человеческой любви к родине. Между государством и родиной такая же разница, как между Царством Небесным и Московской патриархией. Есть поступки, которые являются страшным грехом, но не являются уголовным преступлением. Например аборты. А есть преступления, которые не являются грехами, например, нелегальное пересечение государственной границы, — что это за грех? — или контрабанда редких попугаев, или фотографирование мостов. Все это — гораздо меньший грех, чем убийство врагов на войне, за которое канонами предусматривается отлучение от церковных таинств. У большинства из тех, чьи имена написаны на этих плитах, просто не было выбора.

— Выбор всегда есть, — серьезно сказал Диман. — Только не всегда хочется поступать правильно, и тогда мы обычно разводим демагогию.

Из бездны, простиравшейся за монументом, дул ледяной ветер, стыли руки, и казалось, что мы летим. Ночная синяя чернота неба в быстро плывущих клочковатых облаках, везде сереньких, а возле плывущего месяца коричневых с желтизной. Посмотришь вверх, а это не облака плывут, а мы летим, словно призраки, вместе с грозной титанической матерью Родиной, которая все поднимается над нами и поднимается. И какое ей до нас дело, до таких крошечных…

Продрогнув до костей, мы вернулись на проспект, быстро схватили такси и поехали за реку в Тимирязево. Там мы парили друг друга вениками до полусмерти, а потом выбегали на улицу и падали в специально собранную кучу снега. Водка лилась рекой, и девочки были расписные!

Кто такая Татьяна Регимонтасовна, я так и не узнал.

Возвращаясь домой на следующий день к обеду, я увидел, что Галька целуется под нашими воротами с каким-то лицеистом-гопником. Заметив меня, она испугалась, прикрыв рот рукой, хихикнула и юркнула за ограду домой. Паренек побледнел, но в грязь лицом не ударил, вытянулся и мрачно сделал шаг назад, пропуская меня.

— Смотри не перни, — сказал я ему и пошел истязать Галину.

Она заперлась в комнате и час не выходила. Когда Лизка пробежалась по дому, созывая всех на обед, Галька выскочила из комнаты и с криком «ай! ай! ай!» ломанулась вниз в столовую, там она прыгала как безумная вокруг стола, пока не вцепилась в маму, держа ее сзади как заложницу.

— Что такое? Что с тобой? — закричала мама.

— Защитите меня, тетя Люда, иначе он убьет меня! — взмолилась она, глядя, как я хищно размешиваю салат двумя большими ложками.

— Кто тебя убьет, Галинька?

— Он! — указала на меня пальцем преступница.

— Никто тебя не убьет, — топнув нагой, пообещала мама. — А ну прекрати! Садись за стол давай. Мало мне было одной Лизки, еще одно испытание бог послал. Галя, а почему у тебя вся тушь размазана?

Заметив, что я не злюсь, она засияла и спрятала лицо в мамином платье.

Мне было так весело с ними, что я ни за что не хотел уезжать. Там на Западе я оставил все проблемы, а здесь, пока у меня еще оставалось что-то от той проклятой тысячи фунтов, я чувствовал себя очень даже уютно.

Мама предложила выселить на время Гальку из моей комнаты, но я ответил, что мне и в Симиной хорошо.

— В Симиной? — удивилась мама, а мне стало неловко. — Ты ее еще помнишь?

— Просто как-то всплыло вдруг, — стал я глупо оправдываться. — Тем более там светлее и лучше читается.

Как-то раз ночью я зажег свет в комнате и задался вопросом, осталось ли в ней хоть что-нибудь ее. Я часа три с бездумным упорством шарился по всем уголкам, даже тем, в которые, кажется, не заглядывал даже в детстве. Я водил руками в паутине под подоконником, медленно, чтобы не шуметь, отодвигал мебель, до конца вытаскивал у стола ящики, пытался посветить спичкой в отдушине. И ничего. Все, связанное с ней, пропало, и даже могилы у нее нет.

Сима, Сима, и почему ты не оставляешь меня?

4

Я уже начал брать Галю. Еще разок: я уже начал брать Галю на все наши посиделки, и все почти свыклись с мыслью, что она моя девчонка. О жене никто вопросов не задавал, разве что я сам себе.

Только через две недели я получил по электронной почте предупреждение, что у меня осталось три дня для выполнения бристольских договоренностей. Но, честно говоря, мне было на них глубоко все равно. Единственное, о чем я беспокоился, так это о том, чтобы рано или поздно меня не нашли и не прищучили за тысячу фунтов. Хотя, наверное, это не такая большая сумма, чтобы кто-то из-за нее в разведке сильно парился.

Папа все уговаривал делать по утрам зарядку и пить мочу.

— Но это же не доказано! — вопил я, отрицая пользу этаких процедур.

— Вся народная медицина не доказана, — продолжал настаивать папа. — Однако на всем Востоке от Индии до Японии мочу издревле и до сих пор применяют как универсальное средство от гематомы и укусов тропических насекомых.

— Но нас ведь никто, кажется, не кусает, да и зачем же принимать внутрь?

— А ты знаешь, что абсолютно у каждого человека в кишечнике с раннего детства живут паразиты?

— Ну конечно, если их совсем не выводить.

— Вот именно! Большинство людей и не догадываются, что в них живут чужие…

— Боже, какой ужас! Только не чужие!

— Не перебивай. Что в них живут чужие организмы. Продукты жизнедеятельности этих организмов кишечник впитывает вместе с соками, и они попадают в кровь, а далее в мозг. И вот уже часть твоих мыслей твоя да не твоя, — веско вполголоса сообщил отец и погрозил пальцем. — А вот ты возьми и налей на них человеческой, так, чтобы мало не показалось. Я и студентам это советую.

— Представляю, что они там о тебе болтают.

— Моча универсальное средство, — продолжал проповедовать папа, не обращая на меня внимания. — Нам известны случаи спасения благодаря моче в газовых камерах. Спецназ вводит мочу через шприц, йоги купаются в моче, жители Папуа — Новой Гвинеи устраивают ежегодные празднества мочи, весь мир живет и дышит мочой!

— И в Лондоне попахивает, — согласился я.

Я уже было подумывал заставить Гальку мне накапать в баночку, как вдруг, с каким-то диким кровосмесительным ударом, узнал, что папа тоже тайком от мамы пользуется ее нехитрыми услугами. Так что в один прекрасный день с утра пораньше мы с ним вместе торчали под ванной, каждый ожидая свою порцию желтенькой.

— Как тебе не стыдно, папа, — кривился я. — Это же извращение. Ты пьешь ее мочу, потому что она симпатичная и молодая девочка и тебе это нравится.

— Никакое не извращение, — возражал папа. — Если бы это был мальчик, я бы тоже с удовольствием пил.

— Василий Геннадьевич, ваш бокал, — самым светским голосом сообщил донор и протянул винный бокал, держа его пальчиками за ножку.

Папа радостно принял дар, посмотрел на меня с чувством превосходства, облизнулся и, пританцовывая, удалился восвояси.

— А вот и твоя, — вновь высунулась Галочка. — Смотри не поперхнись.

Я взял теплую баночку и пошел в свою комнату. Выпить залпом, и дело с концом. Но ведь она такая теплая, может, подождать, пока остынет, или на окно поставить? Я засунул в баночку палец и обнаружил, что она прямо горячая.