Фавн на берегу Томи - Буркин Станислав Юльевич - Страница 54

Спустя месяц люди собрались, чтобы почтить память погибших изза нежелания Сергия Квинта нести потери, и некоторые из юношей, лишенные в те дни своего достоинства, здесь, на этой площади, поклялись перед всем народом, что убьют Сергия. Но они не исполнили клятвы, потому что новый начальник Секст казнил их прежде. Так он исполнил свой долг и по закону казнил возмутителей, поклявшихся убить какникак римского капитана, да еще и племянника самого… самого… — Клавдий Пульхр изобразил гримасу отвращения и продолжил:

— И это все изза того, что многих жителей, не успевших тогда бежать из города, враги жестоко истязали. Оскопляли и бесчестили мужей, женщин насиловали. — Внутри у Авла все сжалось. — Когда мы вошли в город, я нашел их израненными, нагими и вдобавок лишенными зрения. И тогда я отпустил их — у нас тут не приют для слепых и увечных… Далеко они все равно не уйдут, в Ольвии, сам знаешь, всегда осадное положение: кругом дозоры да патрули и море на замке. И вот уже полгода как они слоняются по округе, не давая жителям покоя своими баснями. Сейчас, видят боги, побираются гденибудь в рыбацком поселке… — Клавдий Пульхр оторвал взгляд от беговой дорожки. — Славный воин, я смотрю, ты с дороги. Пойдем, провожу тебя в свой дом и окажу гостеприимство.

Авл ничего не ответил, вскочил на коня и помчался к прибрежному поселку. На узких улицах несколько женщин метнулись изпод рвущегося Авлова коня, роняя свои корзины. Всадник сделал еще несколько крутых поворотов, нырнул в арку под южной башней и помчался к морю по узкой, обрамленной белыми камнями дороге. Уже издалека он увидел темные фигурки двух нищенок, сидевших на берегу возле рыбацких лодок. Внутри у него все затрепетало и сдавило тем отчаянным отвращением, которого он еще не знал.

— Мальчик! — хрипло окликнул он местного паренька, рыжеволосого, лет двенадцати, возившегося в лодке с сетями.

Тот, счастливый от того, что может пообщаться с легионером, примчался к Авлу и встал подле него.

— Ты знаешь этих двух женщин? — спросил его воин, не слезая с беспокойного коня.

— Этих что ли? Это две слепые из города, мой господин. Они всегда приходят сюда и ждут, пока ктонибудь из рыболовов не даст им чего из своей добычи, — щурясь на закат солнца, объяснял мальчишка. — Они говорят, будто видели одного из богов и что теперь тот бог посылает помощь каждому, кто даст им рыбы.

День склонялся, и при солнечном свете луна над крепостью была бледной. Под ней на поросших зеленью стенах Ольвии крошечный дозорный вышагивал по самому краю. А ниже, у самого моря, конный воин вынул из ножен узкий длинный кинжал центуриона и протянул его мальчику. Тот подбежал к двум слепым женщинам, вспорол их тонкие жилистые шеи и, обтерев лезвие о грубые одежды, бегом вернулся к всаднику.

Но римлянин будто и не замечал его. Он вскинул глаза, осмотрел чистое вечернее небо, где кружили чайки, и прохрипел:

— Назарянин!

Когда воин рванулся с места, рыбацкий мальчишка проводил его взглядом и побрел к сетям, рассматривая драгоценный кинжал.

Глава девятая

На аллее Любви

— Сколько можно? — сказал Дмитрий Борисович, едва поняв, где он находится.

Бакчаров проснулся в уютном полумраке маленькой комнаты — круглый столик, диван, три кресла и полдюжины мягких стульев с овальными спинками у стен, шкаф с книгами, фисгармония, на стене картина, изображающая гарем — арабские красавицы страдают в шелках и грудах украшений. Над фисгармонией большая фотография гордосчастливого замотанного в тюрбан директора Мариинской гимназии профессора Заушайского в компании верблюда.

Бакчаров спустился с пуховой горы на паркет, накинул шелковый полосатый халат и осторожно заглянул за тяжелые шторы. Ослепительный зимний полдень. Тенистый город. В золотистой от низкого утреннего солнца морозной дымке сверкали купола, и гудел над оживленной улицей колокольный звон. Голуби суетились прямо под ногами прохожих. Потом учитель вышел за дверь, оказался наверху, у балюстрады грациозной лесенки, и тихо позвал. Никто не ответил, казалось, он наедине с немым, но будто наблюдающим за ним барским домом. Это несколько насторожило Бакчарова, но потом он решил использовать момент, чтобы обследовать помещение. Спустился по лестнице и оказался в богатой столовой с интерьером восемнадцатого столетья: стены, отделанные деревянными панелями, большие, почти от самого пола, занавешенные окна, тяжелая хрустальная люстра посреди лепного потолка, совсем как в добротном столичном доме.

Бакчаров толкнул высокую двустворчатую дверь и вошел в проходную залу, светлозеленую с золотом. Он медленно переходил из комнаты в комнату, прислушиваясь к собственному шаркающему шагу и отдаленному потустороннему шуму города. Почти везде в доме были камины.

— Сударь, вы уже поднялись?! — раздался позади голос.

— А! Что? — подпрыгнул Бакчаров от неожиданности и обернулся. За ним, удивленно подняв косматые брови, стоял осанистый слуга в старомодном сюртуке. — Как вы меня напугали, — прикрыв руками лицо, выдохнул учитель.

— Изволите обедать?

— Нет, спасибо, — нахмурился Бакчаров и, обойдя слугу, поспешил обратно.

Учитель вернулся в постель и долго смотрел в розоватое зимнее небо. Он думал о том, что жизнь его только еще начинается.

Похоже, профессор Заушайский твердо решил поставить Бакчарова на ноги и включить в учебный процесс: запретил ему покидать стены своего дома до полного выздоровления и водворения на службе. Жил профессор во флигеле Мариинской гимназии, куда и был направлен Дмитрий Борисович Министерством народного просвещения.

Сам Заушайский редко выходил из своего кабинета, занимался химией, анатомией, каббалистикой, хотел продлить жизнь человеческую, воображал, что можно вступать в общение с духами, вызывать умерших и путешествовать по космосу меж звездами. Попы и коллеги, даже его собственные сыновья, учившиеся в те годы в Петербурге, считали его колдуном и некромантом.

Профессор был очень добр с учителем и, казалось, соревновался в странноприимстве с самим губернатором: собственноручно ставил больному кровососные банки, натирал скипидаром, заставлял парить ноги в горчичном растворе и даже пытался гипнотизировать. Кроме того, супруга Заушайского Альберта Николаевна, веселая пожилая немка, хлопотала вокруг учителя совсем как родная бабка.

Бакчаров, рассматривавший фотографии гимназисток, узнал, или ему показалось, что он узнал, в одной из гимназисток младшую сестру Елисаветы Яковлевны.

— Извините, Артемий Федорович, а вам не знакома фамилия Шиндер?

— Это очень известная, печально известная фамилия в городе. Обгоревший дом на Кузнечном взвозе принадлежал Якову Шиндеру. Там произошло большое несчастье…

— Я знаю эту историю, — прервал его Бакчаров. — А что вам известно о детях Шиндера?

— Старшая Елисавета окончила нашу гимназию, а младшая Ева и по сей день учится. Она очень прилежная и общительная девочка. А вот старшая…

— Что старшая?

— Она весьма странная. Но вы, очевидно, знаете, с чем это связано?

— Нет, не знаю, — признался Бакчаров.

— Все дело в том пожаре, — вздохнул профессор припоминая. — Елисавета рано вышла замуж…

— Она была замужем?! — изумился Бакчаров.

— Да, очень недолго. Вдовушка она. В ее семье, где строго соблюдали иудейские традиции, были против свадьбы старшей дочери с русским офицером. Но девушка не послушалась и вопреки воле родителей вышла за молодого подпоручика. Венчались вон там, на горе, — указал Заушайский в окно на кресты Воскресенской церкви, — а родители даже их не поздравили. Свадьбу отмечали в гарнизоне с сослуживцами жениха и гимназическими подружками невесты. Год они проскитались по казарменным квартирам. Потом было примирение с родителями и пожар. Подпоручик вытащил из огня собственную супругу и ее братишку с сестрой, то есть нашу Еву, вернулся за родителями, да так там вместе с ними и остался. Навсегда.