Фавн на берегу Томи - Буркин Станислав Юльевич - Страница 45

— Нравится? — спросил Чикольский, когда девушка остановилась у его мраморного идола.

— Кто это? — настороженным шепотом спросила Тереза.

— Богиня Любви! — сконфузился Арсений и заметно занервничал.

— Хаха, — вырвалось у озадаченной католички.

— А я ведь вас знаю, — объявила после паузы гостья.

— Меня? — удивился Чикольский так, будто его обвинили в хищении.

— Да, вас. Позапрошлым летом вы подглядывали за нами, когда мы купались.

— Разве?

— А потом еще вы подбрасывали стихи моей старшей сестре Марии.

— Какая напраслина!

— Идемте пить чай, — позвал их Бакчаров, избавив Чикольского от позорного приступа робости.

— Но в этом нет ничего плохого, — засмеялась Тереза.

— Правда?

— Правдаправда! И стихи у вас очень странные…

— Когда вы увидите Елисавету Яковлевну? — непринужденно поинтересовался Бакчаров.

— Может быть, завтра, — пожала плечами гостья.

— Я хотел бы просить вас сказать ей о том, что в субботу я читаю открытую лекцию в университете на тему научного взгляда на гипноз и сверхъестественные явления.

— Хорошо, я передам.

Отвлеченно висел в воздухе хруст валенок по обильному свежевыпавшему снегу. Хлопья его падали и тихо носились в воздухе. Казалось, щедрое белое небо хочет окончательно похоронить под голубыми сугробами город. Своим волшебным обилием снег внушал учителю мягкое, снисходительное настроение. Скрипели железные лопаты дворников, шуршали метлы, а сани извозчиков скользили по мягкому снегу почти бесшумно. Лошади, покрытые попоной, шагали быстро, и бодро звенели их разноголосые колокольчики.

Вниз и вверх по заснеженной Жандармской улице шуба за шубой, шапка за шапкой двигались пешеходы. Бакчаров задумчиво брел в этом потоке по неудобному снегу, когда на него внезапно налетел тип гадкого, залихватского вида в маленькой, сдвинутой на затылок фуражке. Какойто босяк, выгнанный из гимназии. С безумным блеском в глазах он оттащил Бакчарова за угол казенного каменного здания и быстро сказал:

— Товарищ, я знаю, ты здесь за дело революционного движения! Мы ждем тебя вечером на собрании по адресу Черепичная, 8. Скажи всем своим!

Он сунул Бакчарову смятую в комок бумагу, пошпионски быстро оглянулся, перебежал улицу и мгновенно исчез.

Удивленный учитель развернул бумагу и обнаружил, что это листовка: «Городские власти подались в мракобесье! Да здравствует революция!»

Бакчаров подумал, что парень наверняка обознался, но принял решение наведаться по указанному адресу.

«Некрасовского здравомыслия — вот чего недостает в моей жизни, — думал учитель, сворачивая с Жандармской на тихую Александровскую. — Может быть, революционеры правы: мракобесие — это следствие загнивающей праздности? Ибо в жизни людей, борющихся за светлое будущее человечества, нет и не может быть места средневековой нечисти».

Собрание рабочих и революционной интеллигенции проходило около десяти часов вечера во мраке полуподвальной харчевни рядом с фабрикой золотопромышленника Асташева.

Парадный ход оказался немым. Тогда учитель зашел во двор деревянной двухэтажной постройки барачного типа, услышал, как ктото, словно в подземелье, драл, митингуя, глотку, и увидел тусклый свет на уровне ног. Он постучался в полуподвальное окно. Вышел хромой сторож с фонарем и спросил, какого черта барину надобно. Учитель ответил, что был приглашен на собрание, и показал помятую листовку. Старик недовольно хмыкнул и велел идти за собой.

Когда Дмитрий Борисович вошел в тускло освещенный свечами зал, его гробовым молчанием встретили угрюмые лица рассевшихся на стульях членов революционного кружка. У окошка для выдачи еды был устроен президиум из пяти местных руководителей подполья. Рядом был установлен портрет Карла Маркса, освещенный, словно икона, прилепленными к полу свечками. За трибуной застыл интеллигентный оратор с листочком в руке.

Председатель президиума, наливая воду из графина в стакан, строго кивнул Бакчарову, и тот, извиняясь, стал пробираться через ряды к свободному месту. Он понимал, что доклад прекратился изза него и что все, покашливая и оглядываясь, ждут, когда он усядется. Учителю было страшно неловко, и он испытал чувство облегчения, когда втиснулся на лавку между двумя рабочими. Бакчаров сел, протер запотевшие очки, надел их и тотчас замотал головой, не понимая, почему мероприятие не продолжается.

— Товарищ в шинели, дада, вы, представьтесь, пожалуйста, — попросил после недолгого совещания один из членов президиума.

Гость как ошпаренный подскочил и закашлялся.

— Бакчаров Дмитрий Борисович, — объявил он взволнованно. — Недавно прибыл из Люблина. Учитель.

— Итак, вернемся, товарищи, к нашему разговору о происходящих ныне реакционных событиях в городе, — продолжил оратор. — На основании всего вышесказанного я готов утверждать, что нечистая сила, будучи явлением глубоко реакционным и феодальным, заключила союз с аристократией и крупной буржуазией в целях подавления рабочего движения и борьбы с революционными силами крупнейшего сибирского города.

Оратор покинул трибуну, и заговорил председатель президиума:

— Товарищи трудящиеся, народники и польские революционеры, я понимаю, что наша сегодняшняя дискуссия может показаться сомнительной в контексте марксистского учения. Однако философские системы таких немецких мыслителей, как Шеллинг и Гегель, по словам Фридриха Энгельса, напрасно пытались пантеистически примирить противоположность мракобесия и чистого материализма. Иными словами: злой дух ни при каких обстоятельствах не смирится с материализмом, так как материализм есть не только атеизм, то есть борьба с богом, но и с нечистью. Я вижу, что среди образованной части собрания мое утверждение вызвало некоторое недоумение, в связи с этим я приглашаю на трибуну Василия Рогова, активного члена народнического революционного движения, бывшего инженера путей сообщения.

Раздались угрюмые аплодисменты, и на трибуну взошел человек в черной кожанке и с кубанкой в руках.

— Позвольте начать мой доклад с тезиса о том, что нечистая сила — явление сугубо эксплуататорского характера, — начал он немного робко, с волнением в голосе. — Я знаю, что многие из вас, особенно те, кто были сосланы сюда недавно, сомневаются в пагубном воздействии темных сил на революционное рабочее движение. Но позвольте рассказать вам случай, произошедший в Томске всего два десятилетия назад. Ибо многие из нас помнят, как зверски обошлась нечистая сила с известным народником и революционером Михаилом Александровичем Бакуниным, сосланным в этот город в пятьдесят седьмом году.

В прежней жизни товарища Бакунина женщины почти не играли никакой роли. Он слишком был погружен в грандиозные революционные планы, весь его темперамент, весь пыл души был отдан делу революции. Теперь же совершенно для себя неожиданно сорокачетырехлетний борец за свободу человечества оказался влюблен в шестнадцатилетнюю томскую красавицу Антонисию.

И тогда Бакунин после нескольких недель беспробудного пьянства сдался и решил жениться, невзирая на слова Маркса о том, что нет ничего более глупого для революционера, чем женитьба.

Венчание произошло 5 октября одна тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года в Воскресенской церкви. Казалось бы, все шло прекрасно, и свадьбу отпраздновали торжественно. Особый блеск этому событию придавало участие самого губернатора в качестве посаженного отца. Посаженной же матерью Бакунин пригласил старую ведьму Бордакову.

Вечером, после венчания, в избушке Бакунина собралось много гостей. Ярко освещенный внутри и украшенный горящими плошками по фасаду домик привлек толпы местных жителей, кричавших «ура!» в честь новобрачных. Гости ели, пили, веселились, и никто из них, да и сама невеста, не подозревали, что настоящий Михаил Александрович Бакунин в это время сидел связанный в подполье с кляпом во рту и не мог ничего сделать. — Слушающие ахнули, а робкий оратор ожил и заговорил эмоционально, подсобляя себе бойкими взмахами зажатой в руке кубанки. — Дело в том, что еще в мае пятьдесят восьмого Михаил Александрович обнаружил появление у себя на виске прыщика, медленно разросшегося в полноценный и совершенно независимый глаз. — В голосе оратора появилась нота трагизма. — Глаз рос, и вслед за ним появились новые нос и ухо. И многие из нас еще помнят, как потом в течение двух месяцев Бакунин начал медленно и мучительно раздваиваться наподобие сиамских близнецов.