Заговор ангелов - Сахновский Игорь - Страница 23

Впрочем, во второй день, если верить официальным версиям, участницы действа являли собой образцы скромности, соблюдали жесточайший пост, то есть не брали в рот вообще ни крошки, и совершали восхождение на священную лесистую гору – один из хребтов Пинда, Парнаса или на склоны Киферона. Где бы то ни было, забирались они довольно высоко: тамошние вершины достигали полутора – двух с половиной тысяч метров.

Хорошо, допустим, так и оно было, постились и восходили. Хотя уже здесь могут вкрадываться сомнения в достоверности процедуры.

Но самым густым, приторно сладким туманом укутаны события третьих суток. Гладко причёсанные хрестоматийные источники пичкают нас одной и той же сиропной байкой с типовыми иллюстрациями. Ты обязан вообразить, как растрёпанные босоногие тётки (они же менады и вакханки) в пятнистых оленьих шкурах на плечах, в подпоясанных туниках, размахивая длинными тирсами[16] и факелами, то носятся с радостными криками по горам и лугам, то предаются бешеным танцам в честь бога Диониса. Эту возвышенную придурь следовало воспринимать снисходительно: дескать, поскачут немного и успокоятся! Ну да, необузданные, чересчур похотливые, такие вот античные «эмансипе». Но зато как зрелищно, а главное – всё во имя божества.

И можно было бы, в конце концов, поверить этой глуповатой нарядной картинке и с лёгким сердцем забыть о ней, если бы не одно пугающее обстоятельство. Подозрительно часто в легендах и мифах упоминаются самые разные персонажи, которые умерли не своей смертью, а были убиты менадами. Сохранились истории, имеющие странно похожие финалы. Примерно в таком духе: «Был растерзан вакханками». Или: «Исступлённые менады разорвали его на куски». И даже так: «Принесла голову, насаженную на тирс…» Фигуранты мужского и женского пола в любом возрасте и статусе несли одинаково тяжкое наказание за непочтение к Дионису или просто за нежелание участвовать в тайных вакханалиях. Ну как тут можно было не растерзать?

Есть и вовсе запутанные случаи, но тоже с кошмарным концом. Вот один из самых криминальных примеров. Около сорока веков назад в Беотии (Средняя Греция), в городе Орхомене властителем был некто Миний,[17] имевший трёх взрослых дочерей. Эти женщины, Арсиппа, Левкиппа и Алкифоя, по общему мнению, отличались чрезмерным трудолюбием. И в те дни, когда порядочные горожанки с горящими глазами отправлялись бегать по горам и бесноваться, три дамы не трогались с места, поскольку не считали нужным бросать свои прялки и привычные домашние дела. Само собой разумеется, дочерей Миния осуждали, осыпали упрёками и даже угрозами. Последующие события утопают в откровенно фантастических подробностях, которые, скорей всего, понадобились для того, чтобы замести следы. Я имею в виду способы воздействия на непокорных.

Финал таков, что его даже трудно представить. Маленький ребёнок, сын одной из сестёр, был разорван и съеден живьём. Причём молва напирала на то, что ополоумевшие (по воле бога) сёстры сделали это сами – миролюбиво, по-родственному бросили на пол камешки двух цветов и сразу же выбрали, кого из детей они сегодня сожрут.

Мотивировка случившегося была простой, как те камешки: «…Пришло время, когда боговдохновенное неистовство овладело и царскими дочерьми. У них возникло неотразимое желание вкусить человеческого мяса. Кому из трёх царевен предстояло отдать на съедение своего ребёнка, решал жребий: он выпал Левкиппе, и та отдала на растерзание своего сына Гиппазия».[18] Участие в этом мероприятии весёлого мстительного Диониса не должно сбивать с толку. Известно, что древний грек не допускал ни единого чиха без ведома и участия специализированных божеств. На них впоследствии не стыдно и не страшно было списать всё что угодно.

В результате мы так и не видим ответа на свой вопрос: что же там на самом деле происходило?

Истина, как водится, не лежит вся в одном укромном месте, а разнесена по далековатым ульям – от Плутарха и Овидия до Гермеса Трисмегиста.

Я неслучайно позволяю себе написать два первых имени рядом, в одной строке. Уж если достопочтенный историк, автор канонических биографий спокойно допускает, что Олимпиада, матушка Александра Македонского, могла зачать сына от змея, точнее говоря, от бога, принявшего змеиный облик,[19] то у нас ничуть не меньше (если не больше) оснований верить мощным поэтическим аргументам Овидия или, допустим, Еврипида.

Ладно, попробуем зайти с чёрного хода.

Был такой фиванский царь Пенфей, которого осрамили повсеместно как ярого женоненавистника. На самом же деле он ничего не имел против женщин, зато питал отвращение к поклонникам Диониса и тем, кто предавался вакхическим оргиям всё дольше, вовлекая в них всё больше людей. У царя Пенфея были свои частные, семейные мотивировки, которые он и не скрывал: Агава, его мать, стала одной из самых фанатичных менад, едва ли не предводительницей этих оргий.

Поведение Пенфея выглядит очень логично.

Прежде чем бороться с эпидемией божественного безумия, царь твёрдо решил выяснить, в чём конкретно оно выражается. С этой целью Пенфей снарядил небольшой разведывательный отряд и отправил его на гору Киферон. Разведчики, переодетые простыми пастухами, гнали впереди себя стадо коров и быков.

К полудню следующего дня в царский дворец вернулся только один разведчик – без спутников и без скота, с перекошенным от страха лицом. Он не сразу сумел заговорить, а когда наконец овладел собой, от его доклада у присутствующих волосы встали дыбом.

Здесь надо оговориться, что, по всем признакам, Пенфей не склонен был шифроваться, а наоборот, стремился к полной огласке всего, что собирался узнать. И когда разведчик ближе к концу своего рассказа понизил голос, давая понять, что некоторые вещи он боится говорить при всех, царь не стал удалять свиту и велел продолжать.

Дослушав доклад и, скорей всего, не полностью поверив услышанному, Пенфей захотел своими глазами увидеть то, что творится на горе Киферон. Как известно, история закончилась более чем печально – живым он оттуда не вернулся. В итоге до нас дошли обрывки эха, похожего на звериное рычание, разномастные лоскутные свидетельства о двух малоудачных вылазках. Однако и это уже кое-что.

Фактологическую точность донесений с горы Киферон косвенно подтверждают совпадения неродных, далёких друг от друга источников: так сходятся куски какой-нибудь секретной карты, добытые в разных частях малознакомого архипелага.

Они оставили стадо невдалеке от места наблюдения, а сами прятались в кустах.

Женщины спали, разлёгшись на траве под взглядами разведчиков, полуодетые, в расслабленных, откровенных позах. Спустя какое-то время послышался голос Агавы: она давала ритуальный сигнал, приказывая встать.

Менады поднялись, но это не означало пробужденья. Молодые, старые, красивые, дурнушки, они стояли полукругом в глубоком сне, покачиваясь и пританцовывая. Сон не мешал им прихорашиваться и наряжаться – они распускали волосы по плечам, накидывали пёстрые шкуры, некоторые опоясывали себя змеями и надевали на головы венки из листвы. К ногам женщин ластились похищенные и приручённые зверёныши – волчата и маленькие лани; менады успевали взять их на руки, приласкать, потискать.

Когда молодые матери, покинувшие собственных младенцев в угоду Дионису, брали на руки оленят или щенков, поднося их к лицу и своим набухшим сосцам, могло показаться, что это поцелуи, кормленье, одаривание молочным избытком, – если бы не кровяные брызги и пятна, внезапно вспыхивающие на тех же грудях, вокруг ртов, на спящих лицах. Плавные, сонные движенья, обводы сильных нежных рук скрывали за своей плавностью мгновенное сворачивание шеи, выламывание суставов, разрыв живой плоти, как тряпицы.

Одна из женщин, раздвинув листву на краю каменистой расселины, пронзительным голосом выкликала бога, умоляла его появиться перед ней во плоти. Потом она встала на четвереньки, изображая тёлку, покорно ждущую, когда её покроет бык. Громкие высокопарные мольбы дополнялись таким же громким сквернословием.