Иероглиф - Токарева Елена О. - Страница 4

– Почему?

– Потому что неудобно. По мелочи можешь обращаться к Сципиону.

В общем, мы – отверженные. Это моя реальность. Поэтому я колебалась, прежде чем сделать звонок другу. Папиному, разумеется. Интеллигентный старенький дядечка. Если он жив, то и живет себе последние пятьдесят лет под городом, там, где летняя царская резиденция. Преподает в колледже театральное мастерство. Зовут его просто, по-императорски – Юлианием. Юлианом Семеновичем. Ну, а если и Юлианий не захочет со мной разговаривать?

Колебания заняли у меня полдня.

К обеду я сдалась и позвонила.

Юлианий ахнул: «Юленька! Приезжай к нам! Расскажешь, как все там у вас».

Да что там «у нас», я хотела, чтобы он рассказал мне, как тут все у них.

На машине, которую мне с барского плеча кинул Сципион, я довольно ловко, минуя пробки, добралась до самого красивого пригорода в округе. Огромные нереальные лопухи и заросли неизвестных дерев, в которые переродились прежние чистопородные пинии, кипарисы, и пальмы, привезенные из далеких стран, сопровождали меня всю дорогу, чуть я пересекла границу дворцового пригорода.

Пальмы одичали и превратились в кактусы, на них выросли красные сочные плоды, по виду очень ядовитые. А кипарисов развелось слишком много, будто на кладбище.

Юлианий Семенович встречал меня возле своего дома, прогуливая маленькую облезлую собачку. Собачонка ласково меня лизнула в руку.

– Юленька, как я рад, как рад!

Он обнял меня.

– Вот, не поверишь, только что перед твоим звонком вспоминал твоего отца. Подумал, как давно все это было, наше славное прошлое. И, представляешь, выбросил на помойку весь свой архив перестроечных газет. С 1989 года. С того времени, как мы с твоим папой ходили сначала в оппозицию, а потом и во власть. И «Новое слово» выбросил. И «Вечное слово». И «Честное слово». Все выбросил. Жена загрызла. Зачем, говорит, ты хранишь дома эту пыль веков?

– Лучше бы вы мне отдали эти подшивки, – мрачно сказала я.

– Так еще не поздно. Мусоровоз приедет только завтра утром. Сейчас я пойду и извлеку их из мусорки.

Юлианий Семенович засеменил к мусорным бачкам вместе с собачонкой, нырнул в них и без труда достал одну за другой три подшивки. Захватив их под мышку, он подошел к моей машине и попросил открыть багажник. Я открыла. И Юлианий Семенович аккуратно уложил туда все три ценнейшие для меня подшивки.

Затем мы пошли к нему домой. В подъезде не горела лампочка.

– Раньше я был старостой подъезда и ввинчивал лампочку. Я покупал ее за свои деньги. Потом меня свергли. Сказали, что нужно выдвигать новых людей. И я отдал власть над лампочкой восставшему народу и лично каждый месяц сдаю деньги на покупку лампочки. И что же? В результате – темнота.

Жена Юлиания Семеновича, Витолина Исидоровна, несмотря на мои дурные предчувствия, встретила меня сердечно:

– Бедная девочка! Как тебе будет тяжело. Почаще приезжай к нам.

Витолина Исидоровна, квадратная со спины и уже мутирующая в сторону мужчины, энергично орудовала у плиты. Она мигом поставила чайник. Говорила она громко, будто на митинге:

– Юлианий! Спроси Юлию, может быть, она хочет супу? У нас остался гороховый. Не обращай внимания, Юлия, что я ору, – это я глохну.

Юлианий Семенович сел, достал из стенного шкафа заветный графинчик синего стекла и разлил по крохотным рюмочкам настойку собственного производства. С перчиком.

– Я за рулем, – напомнила я.

– К вечеру выдохнется.

– Ты можешь остаться у нас ночевать, – сказала Витолина. – Куда тебе торопиться?

– У меня каждый день уроки с репетиторами. Мне в университет надо поступать.

– Лучше сразу в столицу ехать за этим. Для тебя здешний университет будет непростым делом, – сказал Юлианий. – Все бывшие друзья и соратники твоего отца сделают так, чтобы ты не поступила.

– В столице меня никто не ждет. И негде жить.

– А нет ли никакого «бога из машины», чтобы помог тебе? – уставился на меня Юлианий.

– Я не знаю… – промямлила я. – Мама дала телефон какого-то… Сказала: это «красная кнопка», звонить можно только один раз.

– А… догадываюсь, – только и произнес Юлианий.

– Юлианий Семенович! Расскажите мне, как папа пришел к власти? Не удивляйтесь. Я же была маленькая. Но мне запало в душу, как мама сказала: «Джулия! Мы уже не народ. Мы – элита! А ты ведешь себя как народ!»

Виталина Исидоровна, стоя у плиты спиной ко мне, громко засмеялась. А Юлианий Семенович сказал:

– Мать права.

Рассказ Юлиания Семеновича оказался для меня ценным. Вот он.

Время обычно стирает детали. Вместо настоящих деталей люди придумывают актуальные. Но в памяти народной еще некоторое время витает дух событий. И символы времени. Потом и это забывается.

Откровенно говоря, я не ведаю, отчего вся прежняя власть рухнула именно тогда, когда кровожадная большевистская клика подобрела, оставила свои людоедские замашки и стала строить социализм с человеческим лицом. Пока народ зажимали со всех сторон, то и дело бросали под танки, он страдал, но был мотивирован на выживание. Как настала перестройка и гласность и стало можно делать деньги – все рухнуло.

Зато появился твой отец. Он открыл эпоху Большого слова.

Красивые слова лились отовсюду. Все люди верили друг другу на слово. Все давали друг другу обещания дружить и любить вечно и преданно. Любить родину до последнего вздоха. И защищать ее от врагов. И все это было очень серьезно. Казалось, сказанное слово волшебно превращается в дело. Как в Писании. Все упивались мечтами. Никто не думал о деньгах. В Городе на каждом углу звучали оркестры. То вальсы, то марши. Военные духовые оркестры дули в золотые трубы, музыканты в парадной форме, аксельбантах, играли так, что сердце сжимала сладостная истома. Сбылись мечты декабристов. Голова кружилась от весеннего воздуха.

Мы каждый день избирали нового руководителя города.

Это была демократия.

Но народу это быстро надоело. И он захотел единоначалия. Чтобы было кого ругать.

Помню точно, как возникла идея пригласить «на царство» твоего отца. Он лучше других говорил. Кажется, после очередной отчаянной попытки выбрать председателя Дворсовета кто-то из депутатов сказал в микрофон: «Ну, теперь хоть к варягу какому-нибудь надо на поклон идти». Немедленно эта замечательная идея овладела массами. В пресс-центр Дворсовета стали поступать телеграммы от населения. «Депутатскому корпусу. Будьте разумны, выдержанны. Мы требуем Сливку! Он послан Господом Богом».

Надо сказать, что в нашем городе довольно много людей, одержимых манией восстановления монархии. А какая монархия без Бога? И поэтому они при каждом удобном случае всуе поминают Господа. Я даже не уверен, был ли твой отец крещен и посещал ли он храм.

– Юлия, ты крещеная?

– Я? Я – да.

– Вот и славно. Меньше будет проблем.

На самом деле я понятия не имела, крещеная ли я. Об этом никогда не заходил разговор.

Для осуществления задуманного надо было как минимум, чтобы твой отец стал депутатом Дворсовета. Но это для нас было пустяшным делом. Мы давно уже поставили на поток снабжение демократами союзного парламента, а уж свой-то одемократить! Нашли свободный округ, оперативно организовали повторные выборы – и в конце мая твой отец уже сидел в кресле председателя Дворсовета.

Общество «Память» (которое везде пишет «Жыду – жыд!») пыталось организовать сопротивление и даже выпустило большим тиражом листовку следующего содержания: «Товарищи! Кандидатом в депутаты Дворсовета по округу Э 52 изъявил желание быть вновь избранным Сливка. Если он будет избран, то станет мэром нашего города – так хотят восемьдесят пять процентов депутатов-евреев Дворсовета. Соотечественники! Не позволяйте себя больше обманывать! Подумайте, нужен ли Городу Дворцов такой мэр, еврей из Коканда (Узб. ССР). Ему, как и всем евреям, чужда Россия, чужды чаяния нашего народа. Голосуя за Сливку, вы отдаете власть и в России, и в городе евреям. Призываем не ходить голосовать. Помните, Отечество в опасности!»