Аут. Роман воспитания - Зотов Игорь Александрович - Страница 100

Повернул голову: метрах в двадцати ржавые ворота, за ними двор с белым низким строением в глубине.

Конвоиры поднимают меня, я оглядываюсь и соображаю: я на острове, на том самом, что дробил горизонт в ту первую мою ночь с Марией. Как раз за спиной, километрах в двух – берег, на котором мы стояли.

Я вдруг вспомнил, что кто-то в лагере мне уже говорил про тюрьму на острове. Странно только, что меня не повезли сначала в Seguranca, a сразу сюда. Боятся – сбегу? Впрочем, плевать. Эмоций нет – голова раскалывается.

Меня волокут за ворота через пыльную площадь, в барак, в камеру, кладут на тощий тростниковый матрас. Отворачиваюсь к грязной стене, закрываю глаза.

Это не сон. Или сон. Или бред. Не знаю. Мерещатся звуки, похожие на тревожную дробь тамтамов. Я часто слышал ее в буше. Но стоит разлепить глаза – звуки исчезают. Наступает звенящая жаркая тишина. Лишь изредка ее нарушают далекие голоса – то ли с улицы, то ли из тюремного коридора.

Меня поднимают, ведут. Заводят в белую комнатушку со столом и двумя стульями у окна. За столом альбинос, меня сажают напротив.

– Добрый день, мистер Бен, – говорит он. – Как отдохнули?

Собираю волю в кулак, улыбаюсь:

– Отлично, отлично выспался! Я не совсем понимаю, почему вы называете меня этим странным именем?

Альбинос улыбается, но акульи глазки его не смеются, смотрят скучно – эта скука меня смущает.

– Я называю вас потому так, что надо же вас как-то называть! Ведь не Георгом же Даниэльсеном…

– Отчего нет?

– Оттого, что вы – не он. Мы не знаем, где он и где Ингрид Дирби, но надеемся, что знаете вы.

– Увы, мистер…

– Кардозу.

– Увы, мистер Кардозу.

– Тогда объясните мне, каким образом у вас оказались документы гражданина Королевства Дания Георга Даниэльсена?

– Нашел. В Мукумбуре. В гостинице. Валялись возле бассейна.

– Решили присвоить себе, а заодно и имя?

– Так, шутка. Знаете, иной раз полезно сменить имя, национальность. Даже пол!.. Обновляет кровь.

– Даже пол? Надеюсь, пол вы не меняли?

– Отчего же, может быть…

Я чувствовал себя слабо, чуть не валился со стула, но и как-то раскованно. В таком состоянии отменно работают чувство юмора и фантазия. Это сродни похмелью. Недаром в похмелье я написал, наверное, лучшие свои строки. Говорят, что научно это очень объяснимо: будто бы организм таким образом борется, мобилизует все силы против потравы.

Альбинос казался невозмутимым, глазки – по-прежнему скучали. Точно механический мутант. Интересно, сколько ему лет? Альбиносы, кажется, недолго живут. Женат? У него вообще когда-нибудь стоит? Или он словно скопец? Мутант-скопец-альбинос.

– Можно спросить, по какой причине меня задержали? На каком основании держат в тюрьме, мистер… Кардозу, кажется?

– О, мистер Бен, о причине не беспокойтесь! Хотя бы потому, что вы находитесь нелегально в нашей стране, у вас при себе нет никаких документов, подтверждающих вашу личность. Ни единого. Хотя бы по этой причине…

– Понятно.

– Итак?…

– Мне, мистер… Кардозу, решительно нечего добавить. Амнезия! Все забыл, ничего не помню! Хотите, называйте меня Беном, хотите – Томом, хотите – Никем. Chamo-me Ninguem33! – прибавил я со смехом.

– Эй, там! – негромко крикнул альбинос, и в комнату вошел боец с автоматом.

Альбинос махнул рукой: «Увести!».

Мое одиночество было недолгим: не успел я лечь на грязный матрас, вошли надзиратели и отвели меня в общую камеру – большую грязную комнату, битком набитую неграми.

Спектакль получился на славу – первым делом раздался дружный хриплый хохот. Когда он наконец стих, я поздоровался: «Boa tarde, amigos!» – и новый взрыв хохота, причем он перемежался с многократным эхом: Boa tarde, amigos! Boa tarde, amigos! Boa tarde, amigos!..

– Мафута называет нас своими друзьями!

– Вы слышали?

– Вы слышали?!

– Он освободит нас! Он увезет нас в Европу и Америку!

– Мафута – наш белый друг!

– О, Мафута, вызволи нас отсюда! «Мафутами» они зовут белых людей.

Воздух сперт, воняет свежим дерьмом, мочой, гнилью. Я успел сделать пару шагов от двери, пошатнулся и сполз – бледная немочь, мафута – на пол под гогот сокамерников: Boa tarde, amigos!..

– Никак не могу понять, мистер Кардозу: я арестован или уже осужден? Если да, то за что? – спрашивал я на другой день, когда меня вновь усадили за стол напротив альбиноса.

Интересно, он здесь ночует, на острове, или ездит на работу на катере? Адмирал-альбинос на белом катере!

– Почему осужден, мистер Ninguem? У нас демократическая страна, мы строго следуем демократическим процедурам. В данный момент идет следствие, вам предъявлено обвинение в незаконном пересечении границы независимого государства, а также в использовании чужих документов. Если в процессе следствия выяснятся еще какие-либо преступные деяния, совершенные вами, мы составим соответствующий протокол… Все по закону, мистер Ninguem, все по закону. Поверьте мне, я не первый год в юриспруденции и имею надлежащие квалификацию и образование.

– О’кей, это все, что я хотел знать.

– Прекрасно, вернемся к теме разговора. Когда, где и при каких обстоятельствах вы пересекли государственную границу?

– Не помню.

Альбинос, в отличие от меня, нисколько не сердился, глаза его оставались скучающими. Живое воплощение закона. Этакая африканская Фемида. Альбинос как африканская Фемида.

И тут пролетел самолет, слышно было, как он набирает высоту. «А в нем – Мария!» – подумал я почему-то.

И представил, как она надевает спасательный жилет и в стотысячный раз говорит, как пользоваться свистком и надувной лодкой, когда они упадут в океан… Мария, милая Мария…

В камере становилось невыносимо, и даже не из-за вони и сквернейшей еды – нам давали по паре ложек склизкой холодной кукурузной каши и по кружке теплой воды – на завтрак, обед и ужин. Спал я на голом бетонном полу – некое подобие матрасов было не более чем у половины сокамерников. Днем – ужасающая духота, жара, вонь, мухи, ночью – те же вонь и духота минус жара плюс комары. Днем я сидел, прислонившись к стене, ночью пытался спать, свернувшись калачиком и натянув куртку на голову. Но комары кусали сквозь тонкую ткань тенниски и во все обнаженные места.

Впрочем, невыносимы были не только эти чисто физические условия. Куда невыносимее оказалось то, что я оказался в обществе людей, за свободу которых прилетел воевать с другого конца света. Вот они, почти что осчастливленные мной люди, – тупые, неграмотные, безразличные ко всему, кроме собственных желудков и собственной похоти. Что за дело мне до них? Какая светлая идея заставила меня забуриться в эту нищую страну? Чтобы дать им волю? Разве при Даламе, завоюй он власть, им будет лучше? Смешно. Чтобы им стало лучше, нужно уничтожить не только этот режим, а все режимы на свете – от СССР до Америки и Китая. Стереть буржуазную гниль повсюду – от Франции до Австралии. Потому что существование хотя бы одного режима и хотя бы одного «либерального» государства – это раковая опухоль, которая неизбежно прорастает метастазами по всей планете. Мои сокамерники продолжат воровать, грабить и убивать и при Даламе, и при Рейгане, и при Миттеране, и при Господе Боге. Потому что так устроен мир. Эти господа, включая последнего из упомянутых мной, уже погубили Африку. Когда-то они пришли взять ее тепленькой и невинной, развратили, споили, скурили, расстреляли, убили Африку. И я тоже внес в это дело посильную лепту – права Мария.

Все просто, Веньямин, а прилетел ты сюда лишь за тем, чтобы потешить свое само-, често– и все-та-кое-прочее-любие. Тебе захотелось эстетики, и ты полетел за эстетикой в этот нищейший из уголков планеты. Это война для тебя, Веньямин, и только для тебя. Еще она – для Даламы, жаждущего власти, она для Мботы, жаждущего мщения, она для сотен бойцов Освобождения, жаждущих крови, но только не для тех, кого они (и ты, ты – в первую голову) освобождают.