Полная иллюминация - Фоер Джонатан Сафран - Страница 26

Наконец, я видоизменил раздел о нежности к тебе Сэмми Дэвис Наимладшей. Еще раз повторю: я не думаю, что удалить ее из рассказа или «убить ее в трагикомическом происшествии при переходе дороги к отелю» в соответствии с твоей рекомендацией, — подходящее к случаю решение. Чтобы тебя умиротворить, я изменил сцену, и теперь вы оба выглядите больше как друзья и меньше как любовники или мстители. Как один пример: она больше не разворачивается, чтобы делать с тобой шестьдесят девять. Теперь это обычный минет.

Мне очень трудно писать о Дедушке, как и тебе, как ты сказал, очень трудно писать о своей бабушке. Я жажду знать о ней больше, если тебя это не огорчит. Возможно, после этого мне будет не так емкотрудно говорить о Дедушке. Ты так и не просветил ее о нашей поездке, не правда ли? Я уверен, что ты сообщил бы мне, если бы просветил. Ты знаешь мое мышление по этому вопросу.

Что же до Дедушки, то он постоянно становится хуже. Когда я думаю, что он наихудчайший, он становится еще хуже. Что-то должно случиться. Он больше не мастер утаивать свою меланхолию. На этой неделе я засвидетельствовал его плачущим три раза, и каждый — глубоко запоздночь, когда я возвращался после сидения насестом на пляже. Тебе я скажу (потому что ты — единственный человек, которому я должен сказать), что временами я за ним кэгэблю из-за угла промежду кухней и телевизионной. В первую ночь, когда я свидетельствовал его плачущим, он расследовал в состарившейся кожаной сумке, распираемой множеством фотографий и бумаг, подобно одной из коробок Августины. Фотографии были желтыми, бумаги также. Я уверен, что он вспоминал про когда он был еще мальчик, а не старик. Во вторую ночь, когда он плакал, он держал в руках фотографию Августины. Шла программа погоды, но было так поздно, что карту планеты Земля презентовали без всякой погоды на ней. «Августина, — расслышал я. — Августина». В третью ночь, когда он плакал, у него в руках была твоя фотография. Единственная возможность, что он взял ее под охрану с моего письменного стола, где я держу все отпочтованные тобой фотографии. Он снова говорил «Августина», хотя я не понимаю, почему.

Игорек хочет, чтобы я изрек от него привет. Он, конечно, тебя не знает, но я его проинформировал о тебе с избытком. Я его проинформировал о том, как ты такой смешной и такой образованный, а еще как мы с тобой можем говорить про знаменательные вещи и также про пердеж. Я даже проинформировал его о том, как ты сделал мешки с грязью, когда мы были в Трахимброде. Я проинформировал его обо всем, что смог о тебе вспомнить, потому что хочу, чтобы он тебя знал, и потому, что это создает ощущение, что ты по-прежнему рядом, что ты не уехал. Ты будешь смеяться, но я презентовал ему одну из отпочтованных тобой фотографий, где мы вдвоем. Он очень хороший мальчик, лучше даже, чем я, и у него по-прежнему есть шанс стать очень хорошим мужчиной. Я уверен, что ты был бы им умиротворен.

Отец и Мама такие же, как всегда, но более смиренные. Мама перестала готовить Отцу ужин, чтобы его наказать, потому что он никогда не приходит домой к ужину. Она хотела забрызгать его желчью, но он кладет на это с пробором (да? класть с пробором?), потому что он никогда не приходит домой к ужину. Он очень часто ест с друзьями в ресторанах, а также пьет водку в клубах, но не знаменитых. Я уверен, что Отец обладает большими друзьями, чем вся моя остальная семья в сумме. Он опрокидывает много вещей, когда приходит домой глубокой ночью. Это мы с Игорьком, кто убирает и возвращает вещи на подобающие им места. (В этих случаях я держу Игорька при себе.) Место лампы здесь. Место картины здесь. Место тарелки здесь. Место телефона здесь. (Когда у нас с Игорьком будет своя квартира, мы будем содержать все в эксклюзивной чистоте. Ни пылинки.) Сказать по правде, я не скучаю по Отцу, когда его так часто нет. Он мог бы каждую ночь существовать со своими друзьями, и я был бы удовлетворен. Проинформирую тебя, что вчера ночью он разбудил Игорька, возвратившись после водки с друзьями. Это моя вина, потому что я не настоял, чтобы Игорек производил храпунчики в моей комнате, как он теперь делает. Полагалось ли мне сфальсифицировать сон? Полагалось ли Маме? В то время я был в постели, и это космическая вещь, потому что я как раз читал раздел про смерть Янкеля. «Все — Брод», — пишет он, и я подумал: «Все — Игорьку».

Ввиду твоего романа, я был очень удручен за Брод. Она хороший человек в плохом мире. Ее все обманывают. Даже ее отец, который не ее отец. Они оба хранят друг от друга тайны. Я об этом подумал, когда ты сказал, что Брод «никогда не удастся почувствовать себя счастливой, не кривя при этом душой». Ты тоже так чувствуешь?

Я понимаю, что ты пишешь, когда пишешь, что Брод не любит Янкеля. Это не знаменует, что ее чувство лишено объемности или что она не войдет в меланхолию, когда он угаснет. Это что-то другое. Любовь в твоем сочинении — это несдвигаемость правды. Брод ни с кем не правдива. Ни с Янкелем и ни с собой. Для нее все удалено на один мир от реального. Производит ли это смысл? Если я звучу, как мыслитель, то это дань твоему сочинению.

Конечная часть, которую ты мне дал, про День Трахима, была, без сомнения, наиконечнейшей. Я остаюсь с отсутствием что-либо о ней изречь. Когда Брод спрашивает Янкеля, почему он думает о ее маме, хотя это и больно, и он говорит, что не знает, почему, — знаменательный запрос. Почему мы это делаем? Почему болезненные вещи всегда электромагнитны? В относительности той части про светосекс, должен тебе сообщить, что я подобное уже наблюдал. Однажды я предавался плотским утехам с подружкой и увидел миниатюрную молнию между ее задниц. Я ухватываю, как много этого нужно, чтобы быть ощутимым из открытого космоса. По конечной части у меня есть предложение, что, возможно, тебе следует поставить русского космонавта на месте мистера Армстронга. Попробуй Юрия Алексеевича Гагарина, который в 1961 году стал первым человеком, совершившим орбитальный космический полет.

Под конец, если ты обладаешь журналами или статьями, которые тебе нравятся, я был бы очень рад, если бы ты их мне отпочтовал. Я тебе возомщу любые расходы недвусмысленно. Ты же знаешь, что я хочу статьи про Америку. Статьи про американский спорт, или американские фильмы, или, конечно, про американских девочек, или про американские бухгалтерские школы. Больше я этого не изреку. Я не знаю, сколько много твоего романа на этот момент существует, но я требую это увидеть. У меня такое хотение узнать, что произойдет с Брод и Колкарем. Полюбит она его? Скажи да. Я надеюсь, что ты скажешь да. Это мне докажет одну вещь. Также, возможно, я могу продолжить помогать тебе по мере того, как ты пишешь дальше. Но не спеши огорчаться. Я не потребую своего имени на обложке. Можешь делать вид, что ты все это сам.

Пожалуйста, передай от меня привет своей семье, всем, кроме бабушки, конечно, поскольку она не знает, что я существую. Если ты возжелаешь проинформировать меня о каких-либо вещах про свою семью, я буду очень расположен слушать. Для одного примера: проинформируй меня дополнительно про своего миниатюрного брата, которого, как я знаю, ты любишь так же, как я люблю Игорька. Для другого примера: проинформируй меня про своих родителей. Мама спрашивала вчера о тебе. Она сказала: «И что насчет баламутного еврея?» Я проинформировал ее, что ты не баламут, а хороший человек, и что ты не такой еврей, как жид, а такой, как Альберт Эйнштейн или Джерри Сайнфельд.[6]

Я предвкушаю с гусями на коже твоего последующего письма и последующего раздела твоего романа. В промежуточное время надеюсь, что ты обожаешь этот следующий раздел моего. Пожалуйста, удовлетворись им, пожалуйста.

Бесхитростно,

Александр

Необычайно емкотрудный поиск

БУДИЛЬНИК произвел шум в 6:00 утра, но шум логически бессвязный, потому что мы с Дедушкой не произвели промеж собой ни одного храпунчика. «Иди за евреем, — сказал Дедушка. — Я буду околачиваться внизу». — «Завтрак?» — спросил я. — «О, — сказал он. — Давай спустимся в ресторан и съедим завтрак. А потом ты сходишь за евреем». — «Как насчет его завтрака?» — «У них ничего без мяса не будет, зачем делать человеку неловкость?» — «Ты сообразительный», — сообщил я ему.