Пчелы мистера Холмса - Каллин Митч - Страница 7

– Почему ответственность должна ложиться на нее? – спросил я. – Она явно не причастна к вашим семейным неурядицам. Она все же только учительница музыки.

– Нет-нет, не только, сэр. Я боюсь, что она – женщина опасных убеждений.

– Опасных убеждений?

– Да. Они опасны для тех, кто отчаянно ищет надежды и подвержен вздорным вымыслам.

– И ваша жена относится к этой категории людей?

– К сожалению, относится, мистер Холмс. Энн всегда была чрезмерно восприимчивой, доверчивой женщиной. Как будто бы она родилась чувствовать и переживать острее других. В этом ее великая сила и великая слабость; распознав в ней это тонкое свойство, человек с дурными намерениями может легко им воспользоваться, что и сделала мадам Ширмер. Конечно, я долго не сознавал этого – до последних дней я был, по сути, слеп.

Видите ли, был ничем не примечательный вечер. По обыкновению, мы с Энн мирно ужинали; едва притронувшись к еде, она поднялась из-за стола и пошла играть в мансарду – это тоже стало обыкновенным явлением. Но потом произошло кое-что еще. В этот день – в подарок за преодоление некоторых трудностей, связанных с банковским счетом, – один из моих клиентов прислал мне в контору дорогую бутылку вина кометы[2]. За ужином я думал удивить им Энн, но, как я сказал, она быстро ушла из-за стола, и я не успел сходить за бутылкой. Я решил отнести вино к ней. С бутылкой и двумя бокалами в руках я поднялся по лестнице в мансарду. К тому времени она уже начала играть, и звуки гармоники – необычайно низкие, монотонные и долгие – проникали внутрь меня.

Когда я приблизился к чердачной двери, бокалы, которые я нес, задрожали и ушам стало больно. При этом я все слышал. Она не исполняла музыкальное произведение и не предавалась опытам с инструментом. Нет, то был продуманный ритуал, сэр, какое-то нечестивое заклинание. Я говорю заклинание из-за того, чту услышал вслед за этим: голос моей жены, почти такой же низкий, как музыка, которую она играла.

– Надо ли понимать, что услышанное вами не было пением?

– Молю Бога, чтобы было, мистер Холмс. Но я могу вас заверить – она разговаривала. Я не разобрал большей части ее слов, но услышанного оказалось достаточно – я ужаснулся.

«Я тут, Джеймс, – сказала она. – Грейс, иди ко мне. Я тут. Где вы прячетесь? Я хочу увидеть вас снова…»

Я поднял руку, заставив его замолчать.

– Мистер Келлер, честное слово, мое терпение имеет пределы и на большее его не хватит. Пытаясь добавить красок в свое повествование, вы неоднократно сбивались, откладывая рассказ о том затруднении, которое вам бы хотелось разрешить. Если возможно, прошу вас ограничиться существенными деталями, так как они одни будут мне полезны.

Мой клиент помолчал несколько секунд, нахмурившись и пряча глаза.

– Если бы у нас родился мальчик, – наконец сказал он, – его бы звали Джеймс, а если была бы девочка – то Грейс.

Охваченный волнением, он умолк.

– Это лишнее, – сказал я. – Сейчас нет необходимости в демонстрации переживаний. Пожалуйста, продолжайте с того места, где остановились.

Он кивнул и плотно сжал губы. Затем он провел носовым платком над бровью и опустил взгляд.

– Поставив бутылку и бокалы на пол, я распахнул дверь. Испугавшись, она в тот же миг оборвала игру и посмотрела на меня широко раскрытыми, потемневшими глазами. Горели свечи, заключившие гармонику в круг и погрузившие ее в мерцающее свечение. В этом свете, смертельно бледная, она походила на привидение. В ней было нечто потустороннее, мистер Холмс. Но не одни свечи порождали это ощущение. Ее глаза! В том, как она смотрела на меня, словно отсутствовало что-то важное, что-то человеческое. Даже когда она заговорила со мною, ее голос был глух и бесчувствен.

– Что случилось, милый? – спросила она. – Ты напугал меня.

Я двинулся к ней.

– Зачем ты это делаешь? – закричал я. – Зачем ты говоришь с ними, словно они здесь?

Она медленно встала из-за гармоники, и, подойдя к ней, я увидел слабую улыбку на ее белом лице.

– Все хорошо. Томас, теперь все хорошо.

– Я не понимаю, – сказал я. – Ты называла наших мертвых детей по именам. Ты говорила так, как будто бы они живы и находятся в этой самой комнате. Что это означает, Энн? Как давно это началось?

Она ласково взяла меня за руку и повела прочь от гармоники.

– Когда я играю, я должна быть одна. Пожалуйста, считайся с этим.

Она влекла меня к двери, но мне были нужны ответы.

– Постой, – сказал я. – Я не уйду, пока ты не объяснишься. Как давно это началось? Я настаиваю. Зачем ты это делаешь? Мадам Ширмер известно, чем ты занимаешься?

Она не могла смотреть мне в глаза. У нее был вид человека, попавшегося на страшной лжи. И с ее губ сорвался неожиданный и холодный ответ.

– Да, – сказала она. – Мадам Ширмер известно, что я делаю. Она помогает мне, Томас, – ты сам все для этого устроил. Доброй ночи, милый.

После этих слов она захлопнула дверь и заперлась изнутри.

Я был взбешен, мистер Холмс. Как вы понимаете, я сошел вниз в возбужденном состоянии. Слова моей жены, сколь бы туманны они ни были, привели меня к одному-единственному заключению: не музыке обучала ее мадам Ширмер, и, в любом случае, она побуждала Энн отправлять этот противоестественный обряд в мансарде. Положение непростое, особенно если мои допущения были верны, но я понимал, что правду узнаю лишь от самой мадам Ширмер. Я намеревался в тот же вечер пойти к ней на квартиру и поговорить обо всем. Но, успокаивая нервы, я выпил вина – куда больше, чем следовало, почти всю бутылку. Поэтому я не мог явиться к ней ранее следующего утра. Но, когда я пришел к ней, мистер Холмс, не было человека трезвее и решительнее меня. Мадам Ширмер едва открыла дверь, как я выложил ей все, что было у меня на душе.

– Какому вздору вы учите мою жену? – потребовал я ответа. – Я хочу, чтобы вы растолковали мне, зачем она разговаривает с нашими нерожденными детьми, – и не притворяйтесь, будто ничего не знаете, потому что Энн рассказала мне довольно.

Повисло тягостное молчание, и она помедлила, прежде чем заговорить. Затем она пригласила меня войти, и мы сели в гостиной.

– Ваша жена, герр Келлер, это есть измученная, несчастная женщина, – сказала она. – Эти уроки, которые она берет у меня, они не очень ее интересуют. Она всегда думает о детях – несмотря ни на что, только о детях, и в детях все дело, нет? Но, конечно, вам нужно, чтобы она играла, а ей нужны дети, и я делаю кое-что для вас обоих, правильно? И теперь она играет очень красиво. Я думаю, она стала счастливее, а вы?

– Не пойму. Что такого вы сделали для нас обоих?

– Ничего слишком сложного, герр Келлер. Дело, понимаете ли, в природе стаканов – в отзвуках божественной гармонии, – я учу ее этому.

Вы не представляете, какую бессмыслицу она понесла после этого.

– Хорошо представляю, – сказал я. – Мистер Келлер, мне в общих чертах известна необычная история этого инструмента. Когда-то с ним связывали некоторые тревожные происшествия. Это вызвало в Европе панику и повлекло за собою упадок популярности гармоники. Поэтому увидеть ее – не говоря о том, чтобы услышать, – случается весьма редко.

– Какие тревожные происшествия?

– Всякие, от нервного расстройства до мучительной угнетенности, также – семейные ссоры, преждевременные роды и ряд смертельных случаев, даже судороги у домашних животных. Без сомнения, ваша мадам Ширмер знакома с полицейским распоряжением, некогда принятым в ряде немецких земель, которое запрещало этот инструмент в целях сохранения общественного порядка и здоровья. Само собою, поскольку меланхолия у вашей жены началась до того, как она стала на нем играть, мы можем не рассматривать гармонику в качестве источника ее бед.

Но у истории гармоники есть еще одна сторона, на которую и намекала мадам Ширмер, говоря об «отзвуках божественной гармонии». Кое-кто из тех, кто разделяет идеалистические воззрения таких людей, как Франц Месмер, Бенджамин Франклин и Моцарт, думает, что «стеклянная» музыка поселяет в человеке гармонию. Другие горячо верят, что она может исцелять болезни крови, а третьи – и я подозреваю, что к ним принадлежит мадам Ширмер, – полагают, будто ее резкие, пронизывающие звуки беспрепятственно попадают из этого мира в мир иной. Они придерживаются мнения, что богато одаренный музыкант легко может призвать мертвых и живым доведется вступить в общение с дорогими им покойниками. Она рассказала вам именно это, правда?