Дорога перемен - Йейтс Ричард - Страница 46

— Шеп! — Ее узкие прохладные ладони накрыли его руку, лицо озарилось шаловливой улыбкой. — Давай это сделаем, а?

Он чуть не грохнулся в обморок.

— Что — это?

— Сбацаем джиттербаг. Пошли!

Стив Ковик подбирался к кульминации вечера. Близилось время закрытия, публика почти разошлась, управляющий подсчитывал выручку, и Стив не хуже всякого героя голливудского фильма знал, что наступает его звездный час.

Вообще-то Шеп никогда не учился танцам, а уж таким и подавно, но не было на свете силы, которая сейчас смогла бы его удержать. В центре зала он вертелся, неуклюже подпрыгивал и шаркал ногами, не сопротивляясь колдовскому головокружительному вращению шума, чада и огней, ибо теперь был абсолютно уверен, что все получится. До конца жизни он уже не увидит ничего прекраснее, чем движение ее бедер, когда в пируэте она отлетала на длину их сомкнутых рук, чуть приседала и вновь закручивалась в его объятие. Да посмотрите же на нее! — пело его сердце. — Взгляните! Взгляните! Он знал: сейчас музыка закончится, она рассмеется и упадет ему на грудь. Так и произошло. Он знал: сейчас они пойдут к бару, выпьют, и она позволит его руке оставаться на ее талии. И снова все так и было. Точно злоумышленники, они негромко переговаривались, но теперь он не думал о том, что сказать. Какая разница? Разве дело в словах? Шепа захлестывали безумные планы. Перед внутренним взором возник мотель: в тусклом свете дощатой конторки он заполняет гостевую карточку («Спасибо, сэр. С вас шесть пятьдесят, двенадцатый номер…»), а Эйприл ждет в машине. Невероятно четкую картинку уединенной комнаты с кленовой мебелью и ждущей двуспальной кроватью перебила тревожная мысль: разве можно такую девушку вести в мотель? А почему нет? Кроме того, есть и другие варианты. Вокруг целые мили деревенских просторов, ночь теплая, в машине есть старое армейское пончо; в холмах можно отыскать укромный лужок и устроить постель под звездами.

Все началось на темной стоянке, ярдах в десяти от ступеней в красно-синих бликах. Шеп развернул ее к себе и прижал к крылу чьей-то машины; ее потрескавшиеся губы раскрылись навстречу его губам, ее руки обвили его шею. На секунду оба отпрянули друг от друга и вновь слились, а затем, спотыкаясь и покачиваясь, по опустевшей стоянке зашагали к одинокому «понтиаку», на хромированном бампере которого мерцали отблески звезд, выглядывавших сквозь темный шепот деревьев. Шеп усадил ее в машину и, будничной, не вызывающей подозрений походкой обогнув капот, подошел к месту водителя. Едва он захлопнул дверцу, как вновь оказался во власти ее рук и губ, в смятении осязания и вкуса; пальцы его волшебным образом справились с ее застежками, ладонь ощутила вздымающуюся грудь.

— Эйприл… Боже, я… Эйприл…

За собственным шумным дыханием они не слышали ни стрекота кузнечиков, ни гула машин на шоссе № 12, ни отдаленного визгливого женского смеха, растаявшего в звуках саксофона, пианино и барабанов.

— Милая, подожди… Давай куда-нибудь поедем… надо отсюда убраться…

— Нет. Пожалуйста, — прошептала она. — Здесь. Сейчас. На заднем сиденье.

Там все и произошло. В темной тесноте, пропитанной запахами бензина, детских бот и автомобильной обивки, под аккомпанемент финального соло Стива Ковика, который волнами доносил ветерок, Шеп Кэмпбелл наконец-то осуществил свои дерзновенные мечты.

— Эйприл… — проговорил он, после того как иссяк и, нежно ее покинув, опустил с плеч ее ноги, после того как помог ей, маленькой и одинокой, улечься на сиденье и подложил ей под голову свой свернутый пиджак, после того как сам неловко скорчился на полу, не выпуская ее рук. — Эйприл… Все это не просто так… послушай… я этого давно хотел… я люблю тебя…

— Не надо. Молчи.

— Это правда. Я давно тебя люблю. Я говорю это не потому… знаешь…

— Пожалуйста, Шеп. Давай просто помолчим, а потом ты отвезешь меня домой.

Мысль, которую весь вечер он упорно гнал, но которая мелькнула даже в пылу желания, хоть не стала помехой, теперь вновь слегка оглушила, навалившись моральным грузом: она же беременна.

— Ладно, — сказал Шеп. — Я все помню. — Высвободив одну руку, он крепко потер лицо и вздохнул: — Наверное, ты считаешь меня идиотом.

— Дело не в том, Шеп.

В темноте он угадывал ее лицо, но не мог прочесть его выражения, если оно вообще хоть что-нибудь выражало.

— Дело не в том. Честное слово. Просто я тебя не знаю.

Повисло молчание.

— Не говори загадками, — прошептал он.

— Это не загадка. Я вправду не знаю тебя.

Если не разглядеть, то коснуться ее лица он мог. Осторожно, точно слепой, Шеп провел пальцами по ее щеке.

— Даже если б знала, это не помогло бы, потому что я не знаю, кто я такая.

4

Три или четыре дня спустя Фрэнк Уилер вышел из кряхтящего автобуса и с напускной покорностью зашагал к улице, где жила Морин Груб. Неудивительно, что нынче он шел к ней без особого желания. Предстояло объявить о разрыве отношений, а потому всякая оживленность выглядела бы странно. Фрэнка всегда удивляло и радовало, когда неизбежное дело соответствовало его настроению, и если прежде такое совпадение было редким, то теперь уже стало обычным. Вот пример: на каждую статью ушло чуть больше одного дня. Благополучно завершенные «К вопросу об анализе сбыта», «К вопросу о ведении отчетности», «К вопросу о заработной плате» наряду с «Продукцией и контролем запасов» в красивой папочке лежали на столе Барта Поллока.

— Что ж, превосходно, — сказал тот вчера, большим пальцем пробежав по уголкам страниц. — Рад, что могу сообщить вам хорошую новость.

Фрэнк с полным хладнокровием выслушал известие, что планы «обрели форму». В понедельник состоится «неформальная организационная встреча», на которой Фрэнк с его новыми коллегами «обрисует кое-какие детали», после чего может больше не числить себя среди подчиненных Бэнди. Пока же «настало время разрешить вопрос жалованья». В комнате не возник нелепый призрак Эрла Уилера, и рубашка Фрэнка не промокла от пота. Глаза его не рыскали по кабинету, а в голове не зародились пугливые мысли, что скажет Эйприл. Все было по-деловому. После того как Фрэнк пожал мясистую руку Поллока, он обогатился на три тысячи в год — солидную сумму, которая, помимо всего прочего, позволит спокойно оплатить акушерок и психиатров.

— Хорошо, — сказала Эйприл, узнав размер жалованья. — Примерно так и ожидалось, верно?

— Да, где-то так. Все равно приятно, что все утряслось.

— Уж я думаю.

Теперь, разобравшись с делами, Фрэнк мог всецело отдаться устранению неполадок в семейной жизни, требовавших его внимания. Последние две или три ночи в супружестве отмечался сбой, который в былые дни доставил бы немало мучений: Эйприл опять спала в гостиной. Однако времена, слава богу, изменились. Они не ссорились, и жена не выказывала явной враждебности.

— Я не выспалась, — в первую ночь сказала Эйприл. — Пожалуй, лучше мне лечь одной.

— Ладно.

Фрэнк полагал затею одноразовой, и его ожгло раздражением, когда на следующей вечер жена, взяв в охапку одеяло и простыни, отправилась стелить себе на диване.

— В чем дело? — спросил он, со стаканом в руке привалившись к дверному косяку и наблюдая, как она встряхивает простыни. — Ты злишься на меня, что ли?

— Нет, вовсе не злюсь.

— И сколько ты собираешься жить на отшибе?

— Не знаю. Извини, если это тебя огорчает.

Он нарочно затянул с ответом: пальцем погонял в стакане лед, затем облизал палец и, откачнувшись от двери, с тяжелым вздохом пожал плечами.

— Нет, не огорчает, — сказал он. — Сочувствую твоей бессоннице.

Вот еще одно существенное отличие от прежних времен: он вправду не огорчился. Был слегка раздражен, но не расстроен. А с какой стати? Это ее проблема. Какие возможности для хорошего самочувствия, какие залежи душевного покоя открывала эта благоприобретенная способность подразделять проблемы на свои и чужие! Напряжение последних месяцев едва не привело к нервному срыву, и сейчас, когда равновесие восстанавливается, небольшая отстраненность друг от друга вполне естественна, это хороший признак. Эйприл приспособиться гораздо сложнее, отсюда подавленность и бессонница, что вполне объяснимо и вызывает сочувствие. Но теперь он располагает временем и окажет ей разумную помощь. Где-то на следующей неделе он постарается найти солидного психоаналитика. Уже виделись предварительные беседы с велеречивым, похожим на сову венцем («Полагаю, вы весьма точно определили проблему, мистер Уилер. Пока еще трудно сказать, насколько продолжительным будет терапевтический курс, но смею заверить, что с вашей неослабной помощью и вашим вниманием есть все основания надеяться на скорый…»).