Фактор Николь - Стяжкина Елена - Страница 34

– Мне там не понравится, – пообещала Марина возле самого порога таможенного «зеленого коридора». – Мне уже не нравится. Эти сосны, мосты, этот запах… Горы – тоже… Там очень плохо. Вообще, эта Америка…

– Не шали, – попросила я.

У моей Марины синие глаза. Я бы хотела назвать их кипенно синими, но кипенным бывает только белое. А синее, наверное, кипящим. А кипящее я не люблю. Когда Марина смотрит в небо или на море, то небо и море становятся серыми. Начинаются дождь и шторм.

Когда нас бросил Рома (надеюсь, что ненависть моя меня переживет и тленья избежит), Марина утратила цвет, как небо и море. Ушла в серость. И перестала быть Кузей.

А потом к порогу коридора подошел какой-то смутно знакомый парень… Я подумала, что это, наверное, мой студент. А он сразу меня разубедил:

– Я Георгий. И я прошу руки вашей дочери.

– Мама, – сказала Марина, – это больной мальчик. Не по-детски. Он все время хочет жениться.

Я посмотрела на Марину. Я задала вопрос глазами, бровями и всем, что еще есть на моем лице. Она засмеялась и сказала: «Да». Мне, а не этому пресловутому Георгию, в переписке с которым я якобы состояла.

– Он тоже летит в Сиэтл, – сказала моя дочь, и кончик Кузи уже точно проглядывал в ее бесстыжем облике.

– Видите ли… – сказал Георгий, краснея. – Я… У меня… У меня там женщина. Я хочу, чтобы она меня простила…

– У нас у всех там женщина, – сказала Марина. – Гоша, это наша женщина. Это наш крест и наша подруга. Ты забыл или ты притворяешься перед моей мамой?

– Вы летите, чтобы убить Николь? – догадалась я. – Вы хотите сказать ей, что она старая дура, при личной встрече?

Внутри меня живет пафос строителя коммунизма. Я бы нисколько не удивилась, если бы немедленно заломила руки, выставила бы их в таком виде вперед и прокричала бы фальшиво: «Как вы можете?!» Хорошо, что мой пафос – как брошенная собака. Недоверчивый, забитый, но очень послушный, особенно когда хочет кушать.

– Ну и что это было? – уныло спросила я.

– Оперативное вмешательство, – сказала Кузя. – Будем одновременно лечить чувство вины, – она кивнула в сторону Георгия, – и… Что там ставят нашей девушке? Триста разновидностей шизофрении…

– А потом?

– Мне там не понравится, – сказала Кузя. – И ему, скорее всего, тоже…

– Да, – подтвердил Георгий. – Мы вернемся. И я набью морду вашему Роме.

– У нас с мамой разные Ромы, – на всякий случай сообщила Марина.

– Я могу разным, – согласился Георгий.

*

«Не знаю даже, с чего начать, дорогая Оля. Я бы в жизни не написала тебе после того, что ты со мной сделала, если бы была хоть чуточку более любопытной. И не такой скучной!

Ну, что? Ты теперь считаешь, что у нас ничья? Что Го дан мне вместо Алекса? Чтобы я поняла, как это? Чтобы я задохнулась и превратилась в кокон? Чтобы меня так и не распустившимся бутоном положили в гроб? А он, Го (данный мне тобой в отместку за Алекса), осознал и раскаялся? И дал обет безбрачия, глядя на мое холодное, отрешенное, но все еще прекрасное и совершенное (я тут похудела еще на три кг) тело???

У меня, Оля, сейчас отличные галлюцинации. Ты себе даже не представляешь какие.

Но все равно не такие, как у тебя.

И где-то глубоко в душе я думаю, что не ты, не ты, точно не ты разрабатывала этот, как вам всем кажется, чудовищный план. Я хотела спросить у этой жопы Кузи, что там по поводу «never fails»,[23] а потом подумала (хотя многие считают, что я критически не способна думать)…

Я подумала, что все справедливо, Оля. И хочу тебя огорчить. Кузя не любит Го. И не полюбит. Зато у них разница три года, а не сто три, как у нас. Еще я хотела спросить у этого мелкого предателя, так ли он целует нашу Кузю, как меня при побеге. Но не спросила. Потому что знаю: не так.

Меня он целовал, конечно, лучше. Но приехал, чтобы выносить из-под меня судно. А я хоть и больная, но ходячая. Мне пришлось еще учиться «делать под себя». Это, знаешь, не каждый здоровый человек освоит. Плюс возможные пуки и прочие пролежни. А звук! Оля, от таких звуков способен умиляться только Алекс.

И он умиляется. Извини. Он огорчается из-за этого судна так, что теперь мы будем обследовать не только мою бедную талантливую голову, но еще и позвоночник, кишечник, печень, желудок и снова голову…

Я здесь немного пою. Меня приезжают слушать со всего побережья, так что денег на новые обследования хватает. Не волнуйся.

Кстати, я его не узнаю. Не Алекса, а это большое счастье по имени Го. Он все норовит застыть с моим судном посреди палаты и начать извиняться. А писаю я, как ты понимаешь, равно как и какаю, не цветами.

– Я буду стараться все это исправить, – такой у нашего хлопца зачин. – Все было честно, но недолго… И теперь…

Мне, конечно, очень интересно, что «теперь», но до садо-мазо, you know, я не докачусь никогда.

– What’s dirty nigger![24] – кричу я, не давая мальчику перейти к припеву. Я кричу громко, призывая в палату санитаров и прочих ответственных за модную тут толерантность и политкорректность лиц. Меня стыдят всякими успокаивающими уколами прямо в вену.

Вообще, я не очень люблю негров. Хотя в качестве нового чувства я присмотрела себе одного доктора-физиотерапевта из афроамериканцев. Сейчас очень важно, справится ли он со своим расизмом. И если да, то все очень и очень может быть…

А когда идет дождь, твоя Кузя криво усмехается и говорит: «Привет, Ромка…» И когда вдруг ветер или большая надутая туча среди ясного неба… Она думает, что это – Ромка.

А Го сердится, закусывает губу, почти плачет. Зато никакого подвига. И Кузя ему «как дышать».

Когда тут идет дождь, Оля, я прошу судно особенно часто.

Недавно я написала статью, а потом переделала ее в монографию. Сейчас мы с врачом-физиотерапевтом ищем издателя. Это книга о карме.

У вас сколько девочек живет в городе? Миллион? А в разных Европах и Америках?

Еще полтора? Два? Вообще, их должно быть около миллиарда, этих разных девочек. А с учетом того, что Го знает пять языков, каждая из этого миллиарда могла быть выбрана высшим разумом для миссии по постановке меня на место.

Но высший разум очень сосредоточен на моей особе. Я бы сказала, что он ко мне предвзят и, вероятно, влюблен. Из миллиарда он выбирает ту, которую я лично красила зеленкой, стараясь, чтобы эстетика разброса прыщей напоминала не ветрянку, а сны раннего Пикассо.

И после этого он еще смеет называться Высшим Разумом? Нет. Это типичная мелочная, подсевшая на дешевое телевизионное мыло карма. Ты согласна? Надеюсь, она опомнится и тоже напишет обо мне монографию.

Как ты думаешь, карма – это девочка или мальчик? В любом случае, Оля, моя карма ведет себя точно так же, как ты.

Знаешь, если бы в моей голове нашли опухоль и дали бы сроку два месяца, все, что я сделала или собиралась сделать, было бы правильно, да? В вашем с Алексом пионерском сознании. В случае двух месяцев вы бы мне все простили и все поняли. Не исключаю, что Го тоже был бы со мной до самой смерти и ни ухом, ни рылом, ни своим выдающимся кадыком не дал бы мне понять, что тоже – ждет. Он был бы нежным, настоящим, уверяю тебя, он был бы честным в этом во всем. Он бы меня любил. И чем больше признавался себе, что просто ждет, когда я уйду в аут, тем больше любил бы, а?

Два месяца в жизни каждый человек может быть честным.

Только я не понимаю, чем опухоль отличается от жизни? Почему женщину со злокачественным шариком в голове понять можно, а без шарика – нельзя? Ты объяснишь мне это? А я подарю тебе браслет. Тут всем подозреваемым в болезни Альцгеймера дают браслеты, на которых пишут всякую неприятную правду: возраст, семейное положение, адрес… Если я еще раз потеряюсь, меня будет легко найти.

Хотя искать надо тебя, Оля. Кстати, пишешь ты хорошо. Как на заборе. И эротично, и поэтично, и даже с намеком на ностальгию. Сиэтл, между прочим, очень бы выиграл, если бы здесь на заборах писали наше любимое слово, да?